— Конечно. «Стратегически недоволен распределением женского внимания»?

— Тоже ужасно.

— «Испытывает временный дискомфорт из-за кофейной конкуренции»?

— Арина.

— Что?

— Да.

Я замолчала.

— Что да?

— Да. Ревную.

Это слово прозвучало так неловко, так деревянно и так честно, что я почти физически почувствовала, как что-то во мне перестаёт держать оборону прежней высоты.

Кирилл Грант. Властный босс. Человек, который мог одним взглядом заставить совет директоров пересмотреть презентацию. Стоял на моей лестничной площадке с яблочным пирогом и признавал, что ревнует.

Мир явно решил закончить день красиво.

— Это не даёт вам права командовать мной, — сказала я.

— Знаю.

— И не делает Вадима вашим аргументом.

— Знаю.

— И не отменяет того, что вы действительно пытались использовать ситуацию со мной для сделки.

— Знаю.

— Вы сегодня подозрительно много знаете.

— Лика составила краткий список того, что мне стоит понять до разговора с вами.

Я не выдержала и рассмеялась.

Кирилл посмотрел на меня так, будто этот смех был единственной хорошей новостью за весь день.

— Она правда составила список?

— Да.

— Пункты?

— Первый: не начинать с «нам нужно обсудить».

— Мудрая женщина.

— Второй: не говорить «вы сами согласились».

— Очень мудрая.

— Третий: принести пирог.

— Это Полина.

— Да. Лика написала: «Согласовать с Полиной».

— У вас уже коалиция моих женщин?

— Похоже.

— И как вам быть под внешним управлением?

— Непривычно.

— Зато полезно.

Он чуть улыбнулся.

Я посмотрела на коробку.

— Пирог настоящий?

— Да.

— Не корпоративный?

— Из пекарни у вашего дома. Полина сказала, что вы её любите.

— Полина знает слишком много.

— Я тоже начинаю понимать, насколько она опасна.

— Ещё бы.

Мы стояли на пороге, и воздух между нами постепенно переставал быть острым. Не становился простым. До простоты нам было ещё очень далеко. Но уже не резал.

— Войдёте? — спросила я.

Кирилл посмотрел на порог так, будто перед ним была не моя маленькая прихожая, а граница чужого государства.

— Если можно.

— Можно. Но корону оставьте за дверью.

Он посмотрел на пустую лестничную площадку.

— Боюсь, её могут украсть.

— Ничего. Нина Павловна найдёт новую для семейных фото.

Он вошёл.

Моя квартира внезапно стала маленькой. Не потому что она была действительно крошечной, хотя простором там не пахло. Просто Кирилл умел занимать пространство даже тогда, когда очень старался быть аккуратным. Он снял обувь, прошёл на кухню и остановился посреди неё с коробкой пирога в руках, явно не понимая, куда себя деть.

Это было так странно и мило, что я едва не забыла, что всё ещё имею право злиться.

— Стол, — подсказала я.

— Да.

Он поставил коробку.

— Нож во втором ящике. Тарелки в верхнем шкафу.

Он открыл нижний.

— Верхнем.

— Да.

— Вы на кухне менее уверены, чем на совете директоров, — заметила я.

— На совете директоров я знаю, где лежат ножи.

— Прозвучало пугающе.

— Метафорически.

— Надеюсь.

Мы нарезали пирог. Вернее, я нарезала, потому что Кирилл держал нож так, будто сейчас будет подписывать им стратегический меморандум. Чай я сделала сама. Он предложил помочь, но после того как открыл шкаф с крупами вместо шкафа с кружками, я решила сохранить всем чувство собственного достоинства.

Мы сели за маленький кухонный стол.

Он выглядел за ним неправдоподобно. Слишком дорогой костюм, слишком прямая осанка, слишком большие плечи для моего скромного кухонного угла. Но в руке у него была обычная вилка, перед ним — тарелка с яблочным пирогом, и почему-то это делало его более настоящим, чем все кабинеты, автомобили и семейные камины вместе взятые.

— Вкусно? — спросила я.

— Да.

— Вы говорите так, будто оцениваете инвестиционный проект.

Он посмотрел на пирог.

— Очень вкусно.

— Лучше.

— Я стараюсь.

— Вижу.

Мы ели молча несколько минут.

И это молчание впервые не было испытанием. Оно было почти отдыхом.

— Вадим пытался вытянуть детали договора, — сказала я.

Кирилл поднял глаза.

— Вы не обязаны рассказывать.

— Знаю. Поэтому рассказываю. Он не получил ничего. Кроме моего мнения о его методах, но это он переживёт.

— Что он сказал?

— Что вы используете людей, пока они выгодны.

Кирилл опустил вилку.

— Понятно.

— Это неправда?

Он не ответил сразу.

И мне понравилось, что он не стал рефлекторно отрицать.

— Иногда было правдой, — сказал он.

Я замерла.

— Не в том смысле, в каком он сказал. Но… я действительно часто смотрю на людей через функцию. Кто что делает. Какой результат приносит. Насколько надёжен. Где слабое место. Это удобно для управления. Плохо для всего остального.

— Для людей рядом?

— Да.

— И со мной вы тоже так сделали.

— Да.

Честность — странная штука. Иногда она ранит меньше, чем красивые оправдания. Потому что в оправданиях тебя как будто просят поучаствовать в обмане. А в честности хотя бы оставляют место для решения.

— Почему вы приехали? — спросила я.

— Потому что понял, что выиграл спор с вами.

— И?

— И почувствовал себя отвратительно.

— Неожиданная реакция для мужчины, который любит побеждать.

— Я люблю побеждать, когда это имеет смысл.

— А со мной?

Он посмотрел на меня прямо.

— С вами я не хочу побеждать.

У меня внутри стало тихо.

Слишком тихо.

Я взяла чашку, чтобы занять руки.

— Опасная формулировка.

— Знаю.

— Кто вас научил?

— Никто. Поэтому звучит плохо.

— Наоборот.

Он чуть нахмурился.

— Наоборот?

— Поэтому звучит честно.

Мы снова замолчали.

За окном кто-то хлопнул дверью машины, соседский кот исчез с подоконника напротив, чайник на плите тихо потрескивал остывающим металлом. Обычная жизнь продолжалась, совершенно не понимая, что за моим кухонным столом сидит мужчина, который ещё утром был для меня контрактом, проблемой, временным женихом и источником головной боли, а сейчас ел яблочный пирог и признавал свои ошибки так неровно, будто учился ходить заново.

— Я не знаю, как это делать, — сказал он вдруг.

— Что?

— Быть рядом с человеком и не превращать всё в задачу.

Я сглотнула.

— Кирилл…

— Я серьёзно. На переговорах я понимаю роли. На совете понимаю интересы. В семье хотя бы понимаю, где будут давить. С вами… нет.

— Потому что я ходячее нарушение субординации?

— Потому что вы не подстраиваетесь под мою картину мира.

— Это звучит как претензия.

— Раньше было бы претензией.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Не сильно, не драматично. Просто на секунду стало сложно притворяться, что всё это только деловой разговор о границах и коммуникациях.

— Сейчас это причина, по которой я пришёл.

Я отвела взгляд первой.

— Вы понимаете, что я не могу просто забыть сегодняшнее?

— Да.

— И что я могу завтра отказаться от всей этой публичной нейтральной позиции?

— Да.

— И что если я останусь, условия будут ещё жёстче?

— Да.

— Вы слишком легко соглашаетесь. Это подозрительно.

— Я пытаюсь не спорить первые десять секунд. Потом стало ясно, что лучше продолжить.

Я улыбнулась.

— Прогресс.

— Арина.

— Да?

Он положил вилку, как человек, который дошёл до самой трудной части.

— Научите меня.

— Чему? Не командовать официантами? Не смотреть на сотрудников как на просроченный отчёт? Не ревновать к кофе?

— Быть не идеальным женихом.

Я замерла.

Он чуть поморщился, будто сам услышал, как это прозвучало.

— Фиктивным, — добавил он быстро. — В смысле… для сделки. Для публичной истории. Я не об этом.