Стражи двинулись к ней.

Селеста не отступила.

— Эвелина Белая Ива, — сказала она.

Эвелина подняла голову.

— Я здесь.

— Ты думаешь, что выиграла, потому что они сегодня встали на твою сторону? Совет любит новые знамена. Дети любят того, кто первым открыл дверь. Мужчины любят прощение, особенно когда оно им ещё не дано. Но дом, наполненный отвергнутыми, рано или поздно начнёт просить больше, чем ты сможешь дать.

Эвелина молчала.

Потому что в этих словах была не только злоба.

В них был страх, перевёрнутый наружу.

— Возможно, — ответила она. — Но я лучше ошибусь, открыв дверь, чем проживу жизнь, запирая детей в башнях ради тишины.

Селеста улыбнулась. Почти прежне. Почти безупречно.

— Тогда берегись той, кто родила Лиру. Иногда женщина, потерявшая ребёнка, приходит не просить. А забирать.

Лира сжалась.

Каэль сделал шаг вперёд, но Эвелина подняла руку, останавливая его. Он остановился сразу.

Селеста заметила.

И впервые в её глазах мелькнуло нечто похожее на понимание: власть между этими двумя больше не принадлежала ей. Ни через вину сына, ни через боль Эвелины, ни через старый брак. Она больше не могла дёрнуть ни одну нить так, чтобы оба послушно сорвались с места.

Стражи увели её.

Не под крики. Не под проклятия. Под тяжёлое молчание зала, где слишком многие боялись признать, что облегчение от её ухода смешано со стыдом за собственную покорность.

Илария подошла к Эвелине уже после того, как Советники начали расходиться к боковым столам, где писцы торопливо переписывали постановления. На ней больше не было серебряного платья невесты. Вернее, платье было тем же, но теперь казалось чужим, как роль, из которой она наконец вышла и ещё не успела снять костюм.

— Госпожа Белая Ива, — сказала она.

Лира выглянула из-за руки Эвелины с настороженным любопытством. Рен посмотрел на Иларию так, будто заранее решил не доверять никому в красивых рукавах.

Эвелина кивнула.

— Леди Вейр.

Илария слабо улыбнулась.

— Я уезжаю сегодня. Мой род уже прислал карету. Думаю, они хотят спрятать меня прежде, чем кто-то спросит, что я знала.

— А что вы знали?

Вопрос прозвучал не жёстко, но без мягкости.

Илария опустила глаза.

— Меньше, чем должна была узнать. Больше, чем имела право игнорировать.

Эвелина не стала помогать ей оправданиями.

Иногда самым честным ответом было молчание.

Илария сжала пальцы.

— Мне говорили, что вы холодны. Что вы хотите власти. Что вы держите Каэля брачной клятвой, а Дом Арданов — слабостью. Я поверила не потому, что доказательства были сильны. А потому, что мне было удобно верить. Если вы были виноваты, значит, я не была дурной, соглашаясь занять ваше место.

— И теперь? — спросила Эвелина.

Илария подняла взгляд.

— Теперь я не хочу занимать чужое место. Даже если моё ещё придётся искать с нуля.

Рядом Мира тихо сказала:

— Неплохое начало. Главное — не искать его в чужой спальне, чужом роде и чужой жизни.

— Мира, — устало произнесла Эвелина.

— Что? Я сказала кратко.

Илария неожиданно рассмеялась. Смех был короткий, неровный, почти детский. Потом она прикрыла рот ладонью, и в её глазах выступили слёзы.

— Я заслужила хуже.

— Не просите у меня наказания, — сказала Эвелина. — Это тоже способ переложить ответственность. Живите так, чтобы однажды вам самой не было стыдно смотреть на свой герб.

Илария кивнула.

Потом вдруг сделала то, чего Эвелина не ожидала: сняла с запястья тонкий серебряный браслет с гербом Вейров и протянула Лире.

Лира не взяла.

Илария опустила руку.

— Простите. Я не подумала. Опять подарок сверху вниз.

Лира внимательно посмотрела на неё.

— А зачем вы хотели дать?

— Потому что… — Илария запнулась. — Потому что мне хотелось сделать хоть что-то доброе, а я не знаю, как, если это нельзя красиво оформить.

Рен фыркнул громче.

— Можно просто не быть гадкой.

— Рен, — сказала его мать.

— Что? Это полезный совет.

Илария вдруг кивнула ему с такой серьёзностью, что мальчик растерялся.

— Спасибо. Я постараюсь.

Лира немного подумала и сказала:

— Браслет оставьте себе. Чтобы помнить.

Илария сжала серебро в ладони.

— Да. Наверное, так честнее.

Она поклонилась Эвелине. Не низко, не униженно. Просто признала.

— Я надеюсь, Дом Белой Ивы выдержит всё, что на него теперь обрушится.

— Мы тоже, — сухо сказала Мира.

Эвелина посмотрела на управляющую.

— Оптимизм у тебя всегда вдохновляющий.

— Я практична. Вдохновение пусть Савер носит ведрами, у него спина молодая.

Илария ушла, не оборачиваясь.

Каэль стоял у раскрытой арки и смотрел ей вслед. В его лице не было ни сожаления, ни облегчения — только усталое понимание того, сколько людей было втянуто в чужую игру, и как поздно он начал отличать собственный выбор от материнских решений.

Эвелина подошла к нему не сразу.

Сначала лорд Марвен объявил официально то, что несколько недель назад сочли бы невозможным: Дом Белой Ивы признавался самостоятельным крылатым Домом с правом родовой печати, открытого приема детей без принудительной передачи старшим родам и собственного голоса в Совете. При этих словах Мира так резко выпрямилась, что связка ключей на её поясе звякнула, как маленькие колокола.

Брина заплакала.

Савер, кажется, не понял всей важности, но на всякий случай тоже выглядел гордым.

Лира спросила:

— Это значит, нас больше не смогут забрать?

Эвелина присела перед ней.

— Это значит, что теперь у нашего дома есть голос, который они обязаны слышать. Но защищать его всё равно придётся.

— Как ворота?

— Как ворота.

— А я могу быть в этом доме? Не временно?

Эвелина положила ладонь ей на щёку.

— Ты уже в нём.

Лира кивнула очень серьёзно. Потом повернулась к Каэлю.

— А он?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что несколько человек рядом замерли.

Каэль не ответил за себя. Даже не посмотрел на Эвелину с просьбой.

И это было правильно.

Эвелина поднялась.

— Он сам решит, где будет стоять. А Дом Белой Ивы сам решит, кого впустить.

Лира нахмурилась.

— Это трудно.

— Да.

— А нельзя просто сказать, что все, кто теперь добрый, могут заходить?

Рен закатил глаза.

— Так не бывает. Люди могут быть добрыми утром и глупыми к обеду.

— Ты тоже, — заметила Лира.

— Я хотя бы честно.

Каэль вдруг тихо сказал:

— Рен прав.

Мальчик насторожился.

— Я часто прав. Но от вас это звучит подозрительно.

Впервые за много дней Каэль почти улыбнулся так, что эта улыбка не ранила. Усталый изгиб губ, без попытки понравиться, без прежней уверенности, что ему достаточно быть собой, чтобы пространство вокруг уступило.

— Тогда я буду осторожнее с похвалой.

— Вот и будьте.

Эвелина смотрела на них и чувствовала странное, непривычное тепло. Не счастье. Пока нет. Скорее первый солнечный луч на полу после долгой зимы: он ещё не согревает комнату, но уже доказывает, что окно есть.

До Белой Ивы они возвращались не вместе.

Так решила Эвелина.

Совет предлагал сопровождение, стражу, торжественную карету и даже вынесение нового герба на временном штандарте. Мира выслушала всё это с лицом человека, которому предлагают украсить свежевыкрашенную стену грязным ковром.

— Нам бы досок для крыши, — сказала она лорду Марвену. — Штандарт пока может постоять в вашем красивом углу.

Марвен моргнул.

— Дом Белой Ивы имеет право на символическое сопровождение.

— Дом Белой Ивы имеет дырку над восточной спальней. Символы там дождь не держат.

Так вместо парадной процессии к вечеру у ворот старой усадьбы остановились три телеги с досками, мешками крепёжных скоб, тканями для занавесок, мукой, свечами, тёплыми одеялами и двумя ворчливыми плотниками, которых Совет, по выражению Брины, «выдал вместо извинений».