Я выпрямился.

— И?

— И ничего. — Серебряная нить мелькнула в её ауре и тут же утонула обратно в серое. — Володя его припугнул. Тот сказал, что да, был заказ. Следить за мной, фиксировать передвижения, контакты, с кем встречаюсь. И всё. Заказчика не назвал. Сказал — работаю через посредника, сам не знаю, кто платит. Володя говорит, скорее всего, не врёт. Такие реально часто не знают.

— Володя отпустил его?

— Отпустил. Сказал, держать дальше нет смысла, он своё сказал, заказчик и так через час узнает, что слежка выявлена. Лучше отпустить и подготовиться.

— Правильно сделал.

Я помолчал. Внутри у меня всё подобралось и встало по местам, холодно и чётко.

— Гена, — она повернулась ко мне, и зрительный контакт ударил по интерфейсу втрое — серо-голубое накрыло меня плотно, до тошноты. — Володя сейчас проверяет всех. Всех контрагентов, с кем у меня за последний год были отменённые контракты, сорванные сделки, конфликты. Кирилла проверяет, бывшего. Юлю эту, которую я с волчьим билетом выгнала. Всех. И — ничего. Ни одного мотива, который тянул бы на наружку. Это дорого, Гена. Следить за человеком — это очень дорого. Никто не будет тратить такие деньги из обиды за сорванный контракт на хлопок.

Я взял её руку. Холодная, пальцы напряжённые, накрыл её ладонь своей.

— Лер.

— Что?

Я молчал секунд пять. Не для драматизма. Я просто в эту секунду решал, с чего начать.

— Помнишь, я тебе говорил. Тогда, у камина. Что есть вещи, которые я не могу тебе рассказать. Не потому что не доверяю. А потому что это может быть опасно для тебя.

Серо-голубое в её ауре дрогнуло. По краю проступила тонкая лимонная вспышка — не лжи, а догадки. Человек складывает два и два.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила она, — что это из-за тебя?

— Не знаю наверняка. — Я держал её взгляд. — Но не исключаю.

Она отняла руку. Не резко — просто высвободила, прижала к груди, отодвинулась на полшага вглубь дивана.

— Во что ты меня втянул?

Голос ровный. Без визга и слёз. И от этого хуже. Истерику я бы пережил легче.

— Сейчас расскажу, — сказал я. — То, что смогу. Не всё. Но то, что касается тебя напрямую — обязательно.

Она кивнула.

— Помнишь, ты говорила, что наводила обо мне справки?

— Помню. — Она усмехнулась. — «Гена-Сервис», пожар, погибший сотрудник, чистая кредитная история. Всё сходится, но ты не обычный. Я помню каждое слово, Петров.

— Так вот. Есть человек. Дроздов. Олег Константинович.

— Это который тебе сервис сжёг?

— Он самый.

— Да, ты говорил.

— Говорил. — Я смотрел на угли в камине, потому что смотреть ей в глаза и одновременно подбирать слова было слишком. Интерфейс на огне отдыхал — пламя не фонит. — При том пожаре погиб мой друг. Лёха. Он был мастером, единственным, кто у меня работал. Угорел в подсобке. Официально — несчастный случай. По факту — поджог. И заказал его Дроздов, потому что я не захотел продать ему гараж по цене вдвое ниже рынка.

Лера молчала. Серое в её ауре стало гуще, но колючая рябь притихла. Человек слушал.

— Сейчас я пытаюсь с ним расквитаться, — сказал я. — Не кулаками. По-другому. У меня адвокат хороший. — Я улыбнулся ей.

— Ройтман, — сказала она. — Я же тебе его и порекомендовала.

— Он самый, Ройтман. Он любит запутанные дела.

— Любит. — Она слабо улыбнулась. — Он мне как-то сказал, что простые дела — это для тех, кто не умеет думать. А при чём тут я, Гена?

— При том, что Дроздов давит. Всеми способами. Проверки, инспекции, налоговая, пожарка — это всё по кругу, каждую неделю. Мы с Ройтманом отбиваемся. Были и силовые попытки — поджигателя ко мне присылали с канистрой. Я ЧОП нанял, камеры поставил, его и взяли. Сейчас он в СИЗО, дал показания.

— Господи, Гена. — Она прижала ладонь ко рту. — Ты мне про это всё рассказывал как… как анекдот. Про экзорцизм с «Фокусом». А у тебя там канистры с бензином.

— Одно другому не мешает. — Я пожал плечами. — С «Фокусом» реально смешно было.

Она не засмеялась. Смотрела на меня, и серо-голубое в её ауре медленно перетекало во что-то новое — серебряную нить, тонкую и слегка дрожащую. Она начинала собираться.

— А я тут при чём? — повторила она. — Дроздов твой. Сервис твой. Поджигатель в СИЗО. Я-то тут с какого боку?

Вот. Самый тяжёлый момент. Я набрал воздуха.

— С того, что ты — моё слабое звено, — сказал я. — У меня всё прикрыто. Бокс под камерами, ЧОП, юрист. А ты — на виду. Красивая, известная в своих кругах женщина, рядом с которой меня видели. И если кто-то умный ищет, через что на меня надавить, — он найдёт тебя. Это просто. Я… — Я запнулся. — Я просто не думал, что они смогут так быстро тебя вычислить. Это моя ошибка.

Она долго молчала. Уголек в камине щёлкнул, выбросил искру на каминную плиту, та погасла.

— Усиль охрану, — сказал я. — Володя — это хорошо, но один Володя на тебя — мало. Пусть кто-то из его людей станет твоей тенью. Круглосуточно. До работы, на работе, домой. Если у него людей не хватает — я найму. Скажи только, я завтра же организую.

— Я дам ему поручение, — сказала она тихо. — У него есть, кого подключить. Это не проблема.

— И в офис левых не пускай. И курьеров проверяй. И…

— Гена. — Она положила руку мне на колено. — Я бизнесвумен, а не дурочка из деревни. Я знаю, как закрываться. Просто… — Она запнулась. — Просто я не понимала, от кого. А теперь, кажется, понимаю.

Я накрыл её руку своей. На этот раз она не отняла.

— Это всё? — спросила она. И посмотрела мне в глаза. Прямо, в упор, без отвода. — Или есть ещё что-то?

И вот тут интерфейс выдал мне такое, от чего я внутренне сжался. Серо-голубое отступило. Поднялась чистая, незамутнённая лазурь — надежда. Надежда на то, что я скажу правду. Она ждала её от меня, всем телом ждала, и врать в эту лазурь было всё равно что плюнуть в открытую ладонь.

Я молчал. Несколько минут. Не для эффекта — я правда решал, сколько правды можно отдать.

Я этот разговор прокручивал в голове сотни раз. Может, тысячи. По дороге в Дубки, ночью на диване или утром под душем. И каждый раз приходил к одному и тому же: всю правду сказать нельзя. «Я — Максим Викторов, миллиардер, которого утопили на Мальдивах, и я переселился в тело таксиста» — это не та фраза, после которой женщина спокойно допивает вино у камина. После такой фразы вызывают санитаров. А если она поверит — она станет носителем тайны, за которую людей убивают не задумываясь. И тогда наружка покажется ей детским утренником.

Нет. Полную правду — нельзя. Но и соврать в эту лазурь я не мог.

— Не всё, — сказал я наконец. — Есть ещё кое-что. Но всего я тебе сказать не могу. Прости.

Лазурь дрогнула. По краю мелькнула серая обида, но тут же утонула.

— Скажи, что можешь, — сказала она. — Я должна знать хотя бы то, что меня касается. Я имею право, Гена.

— Имеешь.

Я смотрел в камин и собирал из правды конструкцию, в которой не было ни одного прямого вранья. Только умолчания. Полуправда — она хуже лжи, она тяжелее, потому что ты сам себе противен, но интерфейс её не ловит. Лимонной ряби нет. Жжёной резины нет. Только горечь у меня самого на языке, моя собственная.

— Полгода назад погиб один бизнесмен, — сказал я. — Может, слышала. Максим Викторов.

Она кивнула. Медленно.

— Слышала. Об этом все заголовки трубили. Никель, заводы. Даже вчера у меня в офисе кто-то его упомянул, что-то там про то, что он то ли жив, то ли в монастыре. Сплетни какие-то. А ты-то тут при чём?

— При том, — сказал я, — что он в своё время попросил меня присмотреть за его бабушкой. Она живёт под Тулой. Одна, в деревне. И когда я узнал, что он погиб, я… ну, продолжил. Присматриваю. Лекарства, продукты, крышу вон перекрыть нужно. Помнишь, ты подарок советовала на её день рождения, Алису ей дарил, кот у нее большой рыжий. Так вот — это его бабушка.