— Договорились.

Кофе оказался крепким и без сахара. Я сделал глоток, поставил чашку. Тёмно-синий фон Ройтмана стоял ровно, как асфальт после катка. Он не врал и не недоговаривал ничего, что мне сейчас нужно было знать. Остальное он, скорее всего, недоговаривал по делу.

Я встал. Он тоже поднялся, протянул руку. Рукопожатие сухое, крепкое и недолгое.

У двери я обернулся.

— Герман Аркадьевич. Ещё в двух словах. У меня в сервисе парнишка работает. Несовершеннолетний. Мать дала письменное согласие. Как его правильно оформить, чтобы меня за это не съели?

Он опустил очки со лба на нос.

— Сколько лет конкретно?

— Пятнадцать.

— Договор по статье шестьдесят третьей Трудового кодекса. С согласия одного из родителей и органа опеки — обязательно письменное согласие опеки, не пренебрегайте, это вас закроет от половины проверок. Лёгкий труд, без вредных факторов. Подъёмники, краскопульт, химия — всё мимо. Подметает, подаёт инструмент, бумажки — пожалуйста.

— Рабочее время?

— До шестнадцати лет — не больше двадцати четырёх часов в неделю, в учебный период вдвое меньше. В каникулы можно полную ставку для его возраста, в учебное время — после школы и без ущерба учёбе, желательно справку из школы приложить. Медосмотр за ваш счёт, обязательно. Без медкнижки не оформляйте, даже если он будет клясться, что здоров как бык.

— Понял.

— И ещё. Зарплата — на его имя, на его карту. Не маме, не бабушке, не вам в карман с расписками. Сбер открывает детские карты, без проблем. Налоги и взносы — как со взрослого, льгот нет. Если будете платить «в серую» — снесут, и снесут громко.

— Понял. Спасибо.

— Не за что. Скиньте мне на почту копию согласия матери, я сам напишу типовой договор под вашу историю. К пятнице будет.

Я кивнул и вышел.

В коридоре было тихо. Серебряная нить азарта Ройтмана осталась за закрытой дверью, а у меня внутри впервые за день встала на место одна маленькая деталь. Мишка. Договор. Медкнижка. Сбер. Ладно. Это я разрулю.

Муторно, зато всё понятно.

Я вышел из подъезда дома Германа Аркадьевича, прошёл два поворота, нырнул обратно во двор на Земляном Валу. Дед в будке кивнул мне как родному, я кивнул в ответ. «Киа» стояла там же, между «Туарегом» и «Маздой».

Сел за руль. Не завёл. Достал телефон, проверил уведомления — и в этот момент он коротко дзинькнул сам.

Серый незнакомый номер. Две строчки.

«Москва — доставлено сегодня утром. Швейцария — прибудет завтра. Обращайтесь. С.»

Я сидел, глядя на экран, наверное, минуту. Может, полторы. Снаружи во двор заехал серый «Логан», развернулся, упёрся в шлагбаум, дед в будке начал что-то ему объяснять через стекло.

Письма легли. Звягинцев и Аркадий Львович сегодня утром, скорее всего ещё до обеда, открыли конверты с катмандинским штемпелем и узнали почерк, который оба знали лет по пятнадцать. Завтра — Цюрих. Комплаенс там работает медленно, но не тупо. К концу недели тонкая струйка поползёт обратно по цепочке, и Артур её услышит. Не от меня. От своих же.

Я выдохнул, убрал телефон в подстаканник. Никаких лишних движений. Флешку не трогать, на старую почту не лазить, в Москве не висеть. Режим простой: жди и наблюдай. Я мысленно щёлкнул внутри тумблером и завёл мотор.

До Маросейки доехал минут за пятнадцать. Поставил машину у бордюра, кинул две сотни в паркомат через приложение и пошёл в книжный.

Внутри пахло бумагой и кофе из соседнего отдела. Я люблю книжные. В прошлой жизни Макс заходил в такие раз в год, обычно перед перелётом, хватал что попало с полки «бестселлеры» и не дочитывал. Сейчас я шёл медленно, разглядывая корешки.

«Думай медленно, решай быстро» Даниела Канемана нашёл в подарочной серии — твёрдая обложка, шелковая закладка, цена с тремя нулями. Лера её, возможно, и читала. Но это не отменяло того, что подарочное издание выглядит как подарочное издание.

В отделе «Сад и дом» долго листал что-то про комнатные растения. Бабушке Зине вообще-то комнатные не очень нужны — у неё в сенях гортензии, на подоконнике герань, которой лет десять. Но я нашёл небольшую книжку с крупными фотографиями и подписями типа «полив раз в неделю, в притенении». Бабушка любит, когда картинки крупные. Возьму.

На кассе сидела девушка лет двадцати трёх, светлые волосы убраны в хвост, на бейдже «Надежда». Интерфейс отозвался спокойным янтарём, без всплесков, по краю — узкая тёплая каёмка. На язык лёг вкус яблочного компота, как у бабушки летом, когда она варит из своих яблок и почти не сыпет сахар.

— Подарочный пакет нужен? — спросила она.

— На большую — да. Маленькую так заверните, в обычную бумагу.

— Хорошо.

Она ловко складывала уголки крафта, и я смотрел, как у неё двигаются пальцы. У человека всё нормально. Не «прекрасно», не «несчастно». Нормально. Идёт смена, потом домой, потом, может, к кому-то, потом спать. У неё в жизни сейчас всё штатно, и от стало как-то хорошо.

— С вас две тысячи восемьсот сорок.

Я приложил телефон. Терминал пискнул.

— Спасибо. Заходите ещё.

— Зайду.

Я вышел на улицу с двумя свёртками под мышкой. Телефон в кармане завибрировал.

— Лера, привет.

— Привет. Ты не в Москве случайно?

— В Москве. Только из книжного вышел.

— Из книжного? — она хмыкнула. — Хм, интересно. Долго еще в Москве будешь?

— Не знаю. А что?

— У меня в семь ноль пять заканчивается разговор с Ташкентом. В семь пятнадцать я свободна. У офиса есть кафе, может, перекусим. Заедешь?

— Заеду.

— Целую.

— Целую.

Я положил телефон обратно в карман и понял, что снова улыбаюсь как дурак на пустой Маросейке. Ну и ладно.

Кафе оказалось маленькое, угловое, окна в пол. Я сел за столик у стены, заказал чёрный чай. Лера пришла в семь восемнадцать — в том же сером пальто, в котором я её видел в первый раз в Домодедово. Тогда она была вся натянутая, как струна на грифе. Сейчас — другая. Янтарь у неё стоял ровный, домашний, с золотистой искрой у виска.

— Привет. — Она сняла пальто, села напротив. — Латте, пожалуйста.

Официант кивнул и ушёл.

— Юрист мой улетел в Дубай, — сказала она. — На три недели. Я теперь чувствую себя матерью-одиночкой.

— Маша справляется?

— Маша позавчера по телефону представила меня поставщику из Бухары как «Валерия Андреевна». Теперь он мне второй день пишет «Валерия Андреевна, добрый день».

Я засмеялся.

— Не поправляй. Пусть будет.

— Я и не поправляю.

Принесли латте. Она аккуратно взяла чашку и отпила. Я достал из пакета свёрток и положил на стол.

— Это что? — спросила она.

— Открой.

Она развернула бумагу, увидела обложку и медленно подняла на меня глаза.

— Гена. Ты не на ту полку пришёл. Я её читала. Дважды.

— Я подозревал.

— Подозревал и купил?

— Купил. Потому что подарочное издание у тебя вряд ли есть, а на полку оно встанет красиво.

Она помолчала секунду, потом улыбнулась — по-настоящему, без иронии — и аккуратно положила книгу в сумку, между ежедневником и косметичкой.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы посидели ещё минут сорок. Она рассказала про нового поставщика хлопка, я — про Мишку и трудовой договор по статье шестьдесят третьей. Лера сказала, что у меня в голосе появилась «адвокатская нотка», и это плохой знак.

У машины, уже на улице, она застегнула пальто и посмотрела на меня снизу вверх.

— Гена. У тебя всё нормально?

— Всё штатно.

Янтарь у неё чуть подёрнулся серой рябью — мелкой такой, по краю. Услышала. Не поверила до конца. Но давить не стала.

— Ладно, — сказала она. — Езжай аккуратно.

— Обязательно.

Я поцеловал её, развернулся и сел за руль. Вспомнил, что договаривались как буду в Москве, о встрече с Романовым. Посмотрел на видавшие виды касио — начало девятого. Достал телефон.

— Геннадий, добрый вечер, — отец ответил после второго гудка.

— Добрый вечер, Дмитрий. Я в Москве сейчас. Не поздно для встречи?