— Звучит знакомо, — буркнула Лив.

— Вот именно. А еще у меня есть старший брат. Он женат, у него сын и двое обаятельных близнецов, которые в теории ангелочки, а на практике – стихийное бедствие в чулочках.

— Близнецы? — переспросила Оливка уже с живым интересом.

— Ага, — подтвердил я. — Когда мы собираемся всей семьей, у нас даже грозные мантикошки прячутся так, что потом еще неделю не найдешь.

Вот тут Оливка наконец оживилась по-настоящему.

— Мантикошки?

Я ухмыльнулся. Попалась.

— А вот это уже действительно интересный вопрос, да? — подогрел я интерес в ее глазах.

— Еще бы! Они же редкие!

Оливия даже мясо отложила на коленки и принялась слушать с таким интересом, что я сразу почувствовал себя невыносимо важным.

Оливия Мортимер

Когда я собралась спать, выяснилась одна неприятная деталь.

У Стоунхарта спальника не было. У него вообще ничего не было, потому что он оставил свой мешок с вещами где-то в портальном зале.

— О чем ты только думал? — возмущалась я.

— О том, чтобы спасти одну самоуверенную некроманточку, очевидно!

Спорить было трудно. Но я пыталась.

— У обученного боевика, — заявила я с максимально возможным достоинством, — не должно быть проблемы переночевать на голой земле.

Арчи уставился на меня так, будто я неразумно предложила ему лечь в болото и поблагодарить судьбу за свежесть.

— Во-первых, — начал он, — земля не голая, а сырая. Во-вторых, я не безмозглый герой из дешевой баллады. В-третьих, ты правда считаешь, что я позволю даме спать в спальнике, а сам буду изображать подмороженный труп у костра?

— Для некроманта это звучит не так страшно, как ты думаешь.

— Вот спасибо, утешила.

Я скрестила руки на груди.

— Значит, изображать труп тебе не подходит, а занимать половину моего спальника — вполне?

— Не половину, — возмутился Стоунхарт. — Я бы взял меньшую часть. Самую благородную.

— Это какую же?

— Ту, в которой мне не отморозит все жизненно важное.

— Самоуверенность к жизненно важному не относится.

— Очень даже относится. Иначе чем бы я тебе так нравился?

Я задохнулась от наглости.

— Ты мне не нравишься!

— Ага. Конечно.

Спор продолжался неприлично долго.

Я предлагала Арчи лечь у костра в плаще. Он отвечал, что плащ не шерсть мантикошки и не предназначен для ночевок в поле.

Я говорила, что сильные боевики закаляются трудностями. Он отвечал, что закаляться предпочитает в более комфортных условиях и вообще, если завтра простудится, виновата буду я.

В какой-то момент я даже предложила честно поделить спальник пополам, чтобы он завернулся в одну часть, а я – в другую.

Арчи посмотрел на меня с искренним восхищением.

— Какая ты затейница. А потом мы оба замерзнем и умрем в обнимку. Романтично, но непрактично.

— Прекрати делать вид, что во всем этом есть что-то романтичное!

— С тобой рядом очень трудно перестать.

Я закатила глаза так старательно, что едва не увидела собственный затылок.

В итоге, как и следовало ожидать, сдалась я. Не потому, что он меня переубедил, а потому, что вечер становился ночью, в лесу холодало, а спорить с Арчи, когда он вбил себе что-то в голову, было все равно что уговаривать надгробие перестать быть камнем.

— Ладно, — процедила я. — Но только попробуй повести себя неприлично.

Он даже оскорбился. Вполне себе по-настоящему.

— За кого ты меня принимаешь?

Я не задумывалась, прежде чем ответить.

— За гуляку с богатым воображением и очень цепкими руками.

— Какая чудовищная клевета.

— И даже не думай их распускать, — продолжила я, не обращая внимания на его театральное негодование. — Иначе они у тебя отсохнут. Обещаю.

Арчи приподнял бровь.

— Ты мне не доверяешь?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет.

Он помолчал – совсем недолго, а после медленно кивнул, будто мое честное признание почему-то не задело его, а, наоборот, заставило отнестись серьезнее.

— Ладно, — сказал он уже без улыбки. — Буду вести себя прилично.

И вот почему, спрашивается, от этих простых слов мне вдруг стало чуть спокойнее?

Мы улеглись под треск костра.

Вернее, сначала лег Арчи, а я еще несколько минут стояла над спальником и смотрела на него так, словно от одного только моего неодобрения ситуация должна была чудесным образом исправиться.

Не исправилась.

Стоунхарт лежал на боку, подперев голову рукой, и наблюдал за мной с терпеливым весельем, которое меня неизменно раздражало.

— Если будешь сверлить меня взглядом еще немного, — заметил он, — я начну думать, что ты раздеваешь меня мысленно.

— Не льсти себе.

— Пытаюсь поднять тебе настроение.

— Не выходит.

— А ты старайся лучше.

Я с самым мрачным видом улеглась к нему спиной, натянула край спальника выше и замерла, давая понять, что разговаривать больше не намерена.

Вот только заснуть оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала.

Слишком тесно.

Слишком близко.

Слишком отчетливо чувствовалось за спиной чужое тепло, большое живое тело и дыхание мужчины, с которым я, вообще-то, была знакома всего ничего, а уже успела разделить и трактир, и кладбище, и драку, и дорогу, и теперь еще вот это непотребство.

Оливия Мортимер

Ночь прошла спокойно, несмотря на то, что все это время меня прижимала к себе тяжелая мужская лапища.

Впрочем, лапища была теплой и крайне сдержанной, хотя иногда и сжималась сильнее необходимого.

Поэтому я выспалась. Вот так просто: в спальнике, посреди леса, в компании наглого боевика. Удивительно.

Удивительным было еще и то, что проснувшийся Арчи вообще никак не стал острить на тему нашей совместной ночи, хотя я от него этого ждала. Но нет: стоило мне выбраться из его объятий, как он очнулся ото сна, проморгался, тяжко вздохнул и поднялся следом.

— Тут недалеко есть ручей, если хочешь умыться, — сообщил он мне и деловито принялся сворачивать покрывало.

Я хотела было съязвить, что не нуждаюсь в подобных советах от человека, который еще вчера напился до философского единения с полом трактира, но не стала.

Потому что утро и без того было странным. Тихим. Слишком тихим для Арчи.

Он не шутил, не язвил, не пытался меня смущать и вообще вел себя пугающе собранно. Мы наскоро позавтракали тем, что осталось с вечера, потом вдвоем осмотрели лошадь, и стало окончательно ясно: верхом нам сегодня не идти.

— Пешком, — подытожил Стоунхарт, проверяя, как она наступала на больную ногу.

Я вздохнула.

— Прекрасно.

Он только кивнул – именно это меня и насторожило.

Обычно на подобную реплику я бы уже получила в ответ что-нибудь вроде «какая ты жизнерадостная с утра» или «не переживай, я и пешком не хуже выгляжу». Но Арчи молчал.

Просто взял лошадь под узцы, поправил мешок с вещами и пошел вперед по дороге.

Я двинулась рядом. И чем дольше мы шли, тем сильнее мне не нравилась эта его молчаливая версия.

Потому что к другому Арчи я уже, как ни прискорбно, привыкла. К шумному, самоуверенному, болтливому, живому. А этот был какой-то... загруженный.

И это мне тоже не нравилось.

Еще меньше нравилось то, что я вообще это замечала.

И уж совсем отвратительно было осознавать, что в какой-то степени я начинала за него переживать.

Ну вот и зачем, спрашивается?

Я потерпела с полчаса и все-таки не выдержала.

— Что тебя тревожит?

Арчи покосился на меня так, будто не сразу понял, о чем я вообще.

— С чего ты взяла, что меня что-то тревожит?

— С того, что ты уже час идешь рядом и ни разу не назвал меня злюкой, Оливкой или иной формой стихийного бедствия.

Он фыркнул.

Слава всем темным богам! Хоть что-то привычное.

— Вот как, значит, теперь ты определяешь мое душевное состояние?