И все же, несмотря на свои странности, обе леди Стоунхарт были вполне себе выносимыми – даже по моим меркам.

Кларисса не пыталась снова загнать меня в угол разговорами о любви и браке, зато безжалостно таскала по саду и оранжерее, показывая цветы, от которых у нормальных людей должны были холодеть пятки. Изабель же таскала меня везде, где было интересно ей: от пляжа до верхней галереи, от беседки до конюшни, – и я с ужасом обнаружила, что в компании этого маленького бедствия мне не скучно.

Арчи в эти дни появлялся ровно тогда, когда был нужен.

Принести мне чай, когда я засиделась в оранжерее. Подать руку на лестнице, хотя я прекрасно справилась бы сама. Поинтересоваться, не устала ли я, и не хочу ли прогуляться к морю. Спросить, не слишком ли мне жарко. Не хочется ли чего-нибудь особенного к ужину. Не отвести ли меня в городок за лентами, книгой, пирожными или всем сразу.

Я каждый раз ждала подвоха – увы, безуспешно. И это, как ни странно, еще сильнее выбивало меня из колеи.

В какой-то момент я даже подключила Мора к вопросу – вернее, попыталась. Он как раз лежал на подоконнике в моей комнате, свесив хвост наружу и притворяясь меховой тряпкой с повышенной самооценкой.

— С ним что-то происходит, — сообщила я коту, скрестив руки на груди.

«С кем именно?»

— Не притворяйся.

«Я мантикот. Притворство – одна из моих лучших черт».

— С Арчи.

Мор лениво приоткрыл один глаз.

«Ничего особенного не происходит».

— Он ведет себя подозрительно прилично! — не согласилась я.

«Так и запишем: мужчину заподозрили в хорошем поведении».

— Мор!

«Он просто старается тебя не спугнуть», — зевнул кот. — «Логично, между прочим. Ты и так вечно дергаешься, будто тебя вот-вот сунут в клетку к голодной гидре».

На этом месте я решила, что фамильяр у меня определенно бракованный.

Впрочем, на подоконнике Мор лежал не всегда. Стоило мне только выйти из комнаты, как этот мохнатый паразит тут же обнаруживался где-нибудь рядом: на шкафу в коридоре, на перилах лестницы, в садовых кустах, под креслом в библиотеке. И, надо признать, без его комментариев и указаний в голове я бы в этом поместье заблудилась еще в первый день.

К вечеру третьего дня, накануне нашего отъезда, Арчи наконец появился не с чаем и не с вопросом о моем самочувствии.

— Прогуляемся? — спросил он, заглянув в гостиную, где я без особого успеха пыталась читать книгу, пока Мор дремал у меня в ногах.

Я мгновенно насторожилась.

— Куда?

— Увидишь.

Я ожидала увидеть пляж. Или сад его матери. Или, на худой конец, террасу над морем с видом на закат, если уж Стоунхарт решил действовать совсем уж в лоб.

Арчибальд Стоунхарт

Моя Оливка задерживалась уже на полчаса.

Я мрачной тенью вышагивал туда-сюда перед корпусом некромантов и уже вытоптал для себя персональную тропинку, а ее все не было – пропала на своем факультативе с новым деканом, о котором прожужжала мне все уши.

Проблему с нежеланием Оливии учиться я решил кардинально: устранил причину, которая ей мешала, а именно – старого профессора, на которого, оказывается, жаловалась не только моя будущая жена. Папа, конечно, помог. И куратор Доргсан, который за свои услуги потребовал идеальной сдачи экзаменов, ради которой теперь тиранил меня сутками напролет. Но я все равно находил время на Оливку.

Поэтому меня так бесило, что сейчас это время так бездарно тратилось впустую.

Перед отъездом мама отчитывала меня почти два часа. Давала наставления, что и как мне сделать, чтобы Оливка даже мысли не допустила о том, чтобы отказаться от возможности вступить в нашу большую семью.

— Имей в виду: профукаешь девчонку, и новую я найду тебе сама! — напутствовала меня леди Стоунхарт.

Я проникся. Потому что мама никогда не угрожала – она давала обещания, которые неизменно выполняла. В самом непредсказуемом ключе.

Поэтому последние две недели я прикладывал все силы, чтобы наше с Лив «вместе и навсегда» побыстрее стало реальностью. Мы ходили на свидания – в парк, театр или просто на университетскую аллею. Посетили традиционную весеннюю ярмарку, где в палатке для метания шариков в пирамидки из яблок я выиграл для Оливки мягкую игрушку – некромантка, конечно, долго ворчала, что ничего подобного ей не нужно, но прижимала к себе зайца так, будто ничего ценнее в жизни не видела.

А я навел справки о ее родных – мама-прачка из небольшого городка на севере, пятеро детей – четыре девочки и мальчик, – и, кажется, на подходе был шестой. Не знаю, в курсе ли Оливия, но я решил ее не просвещать: после откровений о том, что подальше от родственников ей лучше, новость о скором пополнении их числа могла заставить Лив бросить все и рвануть либо матери на помощь, либо туда, где ее никто никогда не найдет, а это уже было не в моих интересах. У меня экзамены и суровый куратор, мне сейчас вообще не с руки искать беглянок.

Но, оказывается, Оливка умудрилась сбежать от меня, даже не покидая пределы университета.

Когда она наконец вылетела из дверей корпуса, я сначала даже не разозлился – просто застыл, потому что Лив была... счастливая.

Глаза горели, щеки раскраснелись, сама она шла так быстро, будто если не расскажет кому-нибудь о своем восторге немедленно, то просто лопнет.

И на одну короткую, очень неприятную секунду мне стало обидно – потому что, при всей моей неотразимости, такая реакция была вовсе не на меня.

Я шагнул ей навстречу, привычно поймал за локоть, наклонился и чмокнул в щеку в знак приветствия.

Обычно Оливка хотя бы возмущалась, пыталась отстраниться или шипела что-нибудь про границы, приличия и лишние части тела, которые можно случайно оторвать.

Сейчас – ничего. Она даже будто не заметила: просто пошла рядом со мной, не спрашивая, куда именно я ее веду, и начала говорить.

О занятии.

О новом декане.

О том, какой он блестящий, умный, живой, как смотрит на практику, как не цепляется за старые методы, как разрешает спорить и думать, а не просто повторять древние конспекты до посинения.

Я слушал. Кивал. Честно старался не скрипеть зубами, хотя еще полчаса назад считал себя самым важным событием ее дня.

И, как выяснилось, сильно заблуждался.

— Ты бы его видел! — восхищенно говорила Оливка, размахивая руками так, что чуть не задела какого-то первокурсника, шарахнувшегося от нас аж на соседнюю тропинку. — Он взял старую схему упокоения и переделал ее прямо на месте, показал, где у нее слабые места, а потом сказал, что если мы не будем думать своей головой, то нам и на кладбище делать нечего!

— Какая свежая мысль, — пробормотал я.

— Вот именно!

Она не заметила ни моего тона, ни того, как я мрачнел с каждым ее словом. Даже Мор, трусивший у ее ног, покосился на меня с чем-то похожим на сочувствие.

А потом Оливка добила окончательно:

— И знаешь что? Он меня похвалил.

Я остановился не сразу, только когда до меня дошло, что в этой фразе не было хвастовства. Зато была попытка… смягчить то, что последует после.

Даже не зная, о чем речь, я уже почувствовал, как внутри заворочалось плохое предчувствие.

— Поздравляю, — сказал осторожно. — И что дальше?

— А дальше... — тут моя некромантка все-таки чуть смутилась – совсем немного, – и это мне не понравилось еще больше. — Он предложил мне поехать завтра на летнюю практику.

Я застыл как вкопанный. Оливка по инерции прошла еще шага два и только потом обернулась.

— Что значит завтра? — спросил я слишком ровно.

Она закусила губу.

— Арчи...

— Оливка.

— Я знаю, что у нас есть еще неделя, — заторопилась она, комкая слова. — Правда знаю. Но это такой шанс! Там настоящая практика, не лекции, не пыльные аудитории и не старые идиоты с амбициями. Мы едем далеко, на раскопки, там будут старые захоронения, полевые исследования, все настоящее... Я не могу отказаться.