— Какая жалость, а я уж было решил, что вам знакомы человеческая речь и причинно-следственные связи.

Вот гад.

Красивый, самодовольный, приставучий гад.

Стоял передо мной, весь такой солнечный, довольный собой и своей великой прозорливостью, и смотрел так, будто уже поймал меня за шкирку и теперь прикидывал, сколько пользы можно из этого извлечь. И ведь наверняка прикидывал! На лице у него было написано слишком явное удовлетворение.

Я крепче вцепилась в ручку саквояжа.

Нет. Рано.

Пока я не призналась, у меня еще оставалось пространство для маневра. Крохотное, жалкое, шаткое, но оставалось.

— Ты делаешь выводы на пустом месте, — сказала я холодно. — И, между прочим, не имеешь права задерживать меня лишь потому, что у тебя слишком богатое воображение.

— О, у меня не только воображение богатое, — жизнерадостно заверил он. — Еще наблюдательность, жизненный опыт и великолепная память на красивых женщин, которые швыряют меня из окон.

— Последнее в тебе совершенно неудивительно.

— А вот мне кажется, удивительно все. Особенно то, как сильно вы не хотите назвать свое имя.

— Может, потому что оно тебя не касается?

— Может. Но я, как назло, уже слишком заинтересовался.

Он улыбался так безмятежно, что мне немедленно захотелось стереть с его лица это выражение. Желательно вместе с лицом. Или хотя бы с частью самодовольства.

Я медленно выдохнула. Вдохнула. Потом решила, что, возможно, уговаривать боевика проще, чем убивать. Хотя бы потому, что убийство у городских ворот обычно вызывало массу ненужных вопросов, даже если убиенного тут же поднять в качестве нежити.

— Послушай, — начала я как можно миролюбивее. — Допустим, ты действительно что-то там себе надумал. Но ведь можно разойтись по-хорошему. Ты проявишь милосердие, я проявлю благодарность, и все останутся довольны.

Гад приподнял бровь.

— Благодарность какого рода?

Я одарила его взглядом, который в приличном обществе считался предупреждением, а на нашем факультете – мягкой формой угрозы.

— Денежного.

— А-а-а. А я уж испугался, что вы наконец решили быть со мной ласковее.

— Не обольщайся.

— Поздно. Я давно обольстился.

Да чтоб тебя.

— Хорошо, — процедила я. — Сколько?

— Вы всерьез пытаетесь меня подкупить?

— Если это сработает, то да.

Он даже не возмутился. Хуже: он развеселился.

— Нет, — сказал мерзавец с явным удовольствием. — Так не пойдет.

— Почему?

— Потому что я уже понял, кого поймал.

Вот тут у меня внутри все нехорошо скукожилось.

Не потому, что он сказал что-то новое. Просто одно дело – подозревать, что тебя раскусили, и совсем другое – услышать это таким довольным тоном, будто речь идет не о беглой некромантке, а о редкой бабочке, которую он удачно поймал в сачок.

Я постаралась сохранить лицо.

— И кого же?

— Девушку, которую ищет некромантское крыло.

— Сам придумал?

— Не совсем. Но сопоставил очень красиво.

Парнишка шагнул ближе, лениво, почти небрежно, однако я сразу ощутила, как вокруг меня тяжелело пространство. Не физически – внутренне. Как будто он уже заранее перекрыл мне все ходы и теперь ждал, когда я сама в этом признаюсь.

— Вы ведь понимаете, — сказал он тихо, — что после Норштайна я уже не могу сделать вид, будто ничего не заметил?

Оливия Мортимер

Я как наяву себе это представила: как меня тащат обратно в Академию прямо на ковер декана некромантов, как обшаривают сумку, находят несчастный камушек. А потом обвиняют во всех смертных грехах и выгоняют прочь, не забыв повесить огромный штраф за предыдущие три года обучения.

Ведь и правда могли: как одна из обладательниц сильного дара, я могла учиться по королевскому гранту с обязательной отработкой на благо короны последующие три года. Если нет – то стоимость обучения взыскивали насильно. А откуда у меня такие деньги? Отродясь не было! Мама – прачка, папаню последний раз в глаза видели еще до моего рождения. Зато братьев с сестрами аж пять штук.

У них отцов тоже не было. И не сказать, что маму я за это осуждала, но… повторять ее подвиги не хотелось. И вешать на семью долго в кучу золотых – тоже.

Поэтому я уже открыла было рот, чтобы сообщить, что никакая я «не та», ниоткуда не сбежала и вообще, мирно себе шла, куда подальше, как вдруг этот болтливый умник меня опередил.

— Тут произошло небольшое недоразумение, куратор Доргсан! — заявил парнишка, которого совсем недавно назвали курсантом Каменное Сердце. Я уж было решила, что сейчас он наконец признается в обмане, но нет: слишком хорошо про него подумала. — Оливия никуда не сбегала. Она просто перепутала дни: мы должны были отправиться к моим родителям завтра, а она решила, что сегодня. Забыла, что у меня дежурство. Правда, Оливочка?

За Оливочку хотелось наступить нахалу на ногу – благо, они у него большие, промахнуться сложно. Но какая-то разумная часть меня вовремя приказала заткнуться: курсантишка пытался меня спасти. Оправдание, правда, придумал странное. Но обычно в такие глупости и верили.

— Правда… любимый.

На обращении запнулась, поняв, что называть якобы жениха придурком, нахалом или просто курсантишкой – это подозрительно. Пришлось импровизировать.

Куратор, как мне кажется, в нашу игру ни на секунду не поверил: стоял, руки в бока, взгляд – прищуренный. Недоверчивый. Пробирающий до печенок!

Вот только доказать мужчина ничего не мог.

А потому, немного помолчав и смерив нас обоих тем самым взглядом, от которого молоко скисает прямо в корове, Доргсан сухо произнес:

— Что ж. Раз это всего лишь недоразумение, разрешим его быстро и без лишней самодеятельности. Прогуляетесь со мной к декану некромантского крыла, госпожа Мортимер. А ты, Стоунхарт, раз уж так пылко вовлечен в ситуацию, составишь невесте компанию.

Я чуть не застонала.

Ну конечно. Если нельзя поймать меня на месте, нужно просто отвести туда, где поймают с комфортом, чаем и полным набором неприятных вопросов.

Курсантишка рядом едва заметно шевельнул пальцами на моей талии, будто предупреждая: не дергайся. Я и не собиралась – пока не собиралась. Против куратора, боевика и стен академии даже моя фантазия начинала терять бодрость.

Обратно мы шли в торжественном молчании.

Вернее, куратор шел впереди так уверенно, будто вел нас не в академию, а прямо на казнь. Мы с «женихом» двигались следом. Слишком близко, чтобы это выглядело прилично, и слишком молча, чтобы мне стало легче.

Лишь когда мы свернули в боковую аллею и шаги Доргсана на мгновение отдалились, я процедила сквозь зубы:

— Что ты наделал?

— Я импровизировал, — так же тихо отозвался этот стратег.

— И как нам теперь выбираться из этого?

Он даже голову ко мне не повернул, только уголок губ дрогнул.

— Доверься мне, Оливочка.

Я чуть не споткнулась.

— Не называй меня так!

— Поздно. Образ влюбленного жениха требует жертв.

— Моих, как я погляжу.

— Наших, — поправил он с возмутительным спокойствием. — Кстати, я Арчибальд. Но ты можешь звать меня Арчи.

Я хотела сказать еще много хорошего. Примерно на небольшой трактат о вреде боевиков для общественного порядка. Но мы уже входили в академический двор, и мне оставалось только мрачно пообещать себе, что если выберусь, то найду способ придушить этого Арчи чем-нибудь очень символичным.

Декан некромантского крыла, Эдгар Малвейн, взирал на меня так, как обычно смотрят на особенно упрямую проблему, которую почему-то нельзя просто утопить в болоте.

У нас с ним это было взаимно.

Я не любила Малвейна за то, что он считал себя последней инстанцией во всем, включая мою жизнь. Он не любил меня за то, что я не соглашалась с этим трогательным заблуждением уже третий год подряд. Наши отношения можно было бы назвать рабочими, если бы работа заключалась в том, чтобы регулярно доводить друг друга до скрежета зубами.