Делаю тихий, судорожный вдох и открываю глаза. Темно, но эта темнота не пугает меня. Это темнота бедного дома, в котором все спят. Кто — все, мне еще предстоит выяснить. Пока закрываю глаза и прогоняю воспоминания ужаса и боли, что только что испытала, умерев на костре. Когда удаётся прогнать липкий страх пережитого, в голове появляются воспоминания той, в чьё тело я попала.

Её душа не смогла удержаться в теле из-за проклятия и ушла на перерождение. А я очень хотела жить, и мне дали шанс прожить вдали от столицы, интриг и предателя — того, кого считала другом, и того, кто был моим женихом. Того, кто отправил меня на костёр, обвинив в предательстве. Не хочу о нём думать и вспоминать. Лучше понять, кто я теперь.

Теперь меня зовут Мария — именно так, а не Маша или Машка, только Мария или Мари. По крайней мере, так девушку зовут родители, а в деревне склоняют по-разному. Не нравится она деревенским — слишком высокая для девки и слишком сильная. Всё же единственный ребёнок лесничего и с детства приучена к тяжёлой работе. Отец научил виртуозно работать топором, ножом и арбалетом.

Отец — очень немногословный человек, для деревенских он кажется нелюдимым и замкнутым. Но он очень любит свою жену и дочь. Любил жену… Она умерла буквально полгода назад. Тут-то я и насторожилась: то, что я ощутила только вздохнув в новом теле, никуда не делось. Проклятие… Марию прокляли. Закрыла глаза и поймала проклятие в энергетический кокон.

— Пусть тебе вернётся всё, что ты отправила, — прошептала, отправляя проклятие его отправителю.

А ведь прокляла девушку бабёнка в сердцах, как говорят, — от души пожелала сдохнуть сначала её матери. А потом, когда отец всё равно не обратил на её внимание, она пожелала смерти и дочери своей сопернице. Вот только теперь я заняла место Марии и не дам её в обиду. За остаток ночи просмотрела воспоминания девушки. У семьи дом в лесу, в сутках пешего пути от деревни. Отец продаёт дрова и шкуры диких зверей. Деревенские далеко в лес не рискуют заходить — боятся.

Утром отец обнял молча и держал меня в своих объятиях некоторое время. Вижу — он переживал, что я не переживу эту ночь. Он не знал, как мне помочь, видел, что дочери плохо, но в чём причина — не знал и не понимал, как помочь. Не буду расстраивать его, решила для себя.

Утром удалось рассмотреть бедный дом. Постаралась принять как данность. Потому что привыкла я к другому — к комфорту. Но всё это осталось в другой жизни, в которую возврата мне нет. Домик маленький, кровать была одна — единственная, родительская. Она ютилась в углу возле печи. Я спала на широкой лавке, которую тоже подвинули к печи и, если зябко, растапливали печь. У неё была конструкция простая: в ней и готовить можно, и дом отапливать, но вот места, чтобы полежать на ней, не было. Она для этого была маленькой.

В доме из мебели был только стол, две лавки, на одной я спала. Кровать родителей и ящик под ней для одежды — и, собственно, на этом мебель закончилась. На стене было две полки: на одной — нехитрая домашняя утварь в виде нескольких глиняных горшков, трёх тарелок из глины и ложки-поварёшки, выструганные из дерева. Воспоминания сами подсказали, что выстругал их отец. На другой полке было несколько мешочков с крупами и самый пузатый — с драгоценной солью.

При входе стояли два добротных топора, на сучке висели кинжалы — тоже в двух экземплярах, а на столе лежало два добротных ножа и точило для всех колюще-режущих предметов.

— Нужно сделать ещё стрел, — сказал тихо отец. — Сейчас принесу материал и сразу займёмся. Волков много расплодилось — нужно сократить популяцию.

Кивнула отцу и услышала ржание лошади. Да, у нас есть лошадь. Стоит в небольшой пристройке. Она — наша кормилица, потому что возит гружёную повозку.

— Покормлю коня, — сказала отцу.

Он только кивнул, и мы вместе вышли из дома. Только выйдя на улицу, поняла, что спала я одетая, как и отец. Конь — признак достатка, но одежды в семье крайне мало. В небольшой конюшне была ещё коса и вёдра, верёвки и, конечно же, зерно. Насыпала коню зерна и натаскала воды в поилку из колодца.

Когда вернулась, отец уже поставил в печь горшочек с кашей. Положил на стол палочки — будущие стрелы. Боялась провалиться со стрелами, но руки хорошо знали свою работу и делали сами, и мы целый день занимались стрелами. Наконечники отец делал из костей, затачивая их точилкой. Вечером вышли за дровами. Отец выпустил прогуляться коня и пощипать траву под присмотром. Сначала размялись — повторяла всё за отцом, а потом, выбрав подходящее дерево, стали рубить его.

Вот честно, я думала, я осилю пару ударов. Но рефлексы девушки были хорошие, и отец её хорошо научил, и мы за четыре удара срубили дерево и стали обчищать его ствол от веток.

— Принеси пилу.

Память подсказала сама, где её искать — в конюшне, на стене. Вдвоём мы быстро распилили дерево и перенесли к дому. А потом стали рубить дрова. Вижу, с каким одобрением и любовью он смотрит на меня. А я пока в шоке от того, что может моё новое тело. Девушка очень сильная оказалась. Вечером, споласкиваясь на улице холодной водой, смогла оценить упругие и крепкие мышцы. Такие бы парню иметь, но это тело принадлежит юной деве. Выкупавшись, высушилась стареньким куском ткани и одела чистую одежду. Потную и грязную одежду стирала уже в тазу вместе с отцовской, пока уже он купался.

— Завтра ещё срубим пару деревьев и отвезём в деревню — сможем купить ещё крупы.

Просто кивнула.

Дни потекли размерено за работой. Да, она физически тяжёлая, но для этого тела она привычна. Мы бы могли продавать мясо, но в селе его не могли выкупить, а до города далеко везти, и оно пропадёт. Потому периодически мы делали тушёнку. Так мясо хранилось пару недель и можно было не охотиться. А шкуры мы тщательно выделывали и складывали, готовя к продаже.

Месяц прошёл тихо и спокойно. Мы пару раз были в деревне, пополнив хорошо запасы круп и даже муки. Но ничто не может длиться вечно, и спустя месяц случилась беда. Отец пошёл на охоту на волков и не выиграл этот бой. Я услышала сначала жалобное ржание коня и, схватив топор с кинжалом, побежала — да что там, было ощущение, что полетела. Отец не кричал, он из всех сил пытался сражаться, но что он может против стаи!

Я не успела к нему буквально на несколько минут. Но тут-то моя магия и проявила себя. Этот месяц я ощущала её, она, как побитая кошка, зализывала раны. А теперь встала на дыбы, и если бы не годы тренировок в прошлом, от стаи не осталось бы и следа — как и от этого леса. Но волки ощутили во мне смертельную угрозу, хотели убежать, но разве ведьма им даст? Я огнём отгораживалась и перебила их по одному. Только вожаку с его самкой и двумя щенками дала уйти. Они видели, что я выбрала их и пощадила. Клянусь, я увидела в их глазах благодарность, и они приняли меня как сильнейшую.

Посмотрела на место битвы и горько вздохнула. Пусть я не успела полюбить его как отца, но испытывала к нему искреннюю благодарность. Я не могу дать его тело на растерзание. Потому сняла с него всю одежду, а его тело предала огню, обратив в прах за считанные мгновения. Одежду сложила, потом отстираю — ещё пригодится. Осталась, туша коня; теперь это большая груда мяса, на которую скоро слетятся хищники со всей округи, если я ничего не сделаю. То и жить мне потом станет тут совсем небезопасно.

Оградила место побоища огнём и вернулась домой. Телегу я не утащу, да и не проедет она там. Потому взяла верёвки и сумки и вернулась. В первую очередь освежевала волков, сняв с них шкуру, потом выделаю. Тела серых предала огню и убрала даже кровь их. А вот с коня сняла сбрую и седло — всё, что нужно для езды на нём. А потом придушила жалость к мертвой животинке и стала разделывать его. Он уже мёртв, я тоже умру, если не потороплюсь. Плюс мне нужно что-то есть ближайшие дни. Не то чтобы был это моя мечта конины попробовать, но лучше я его съем, чем меня съедят хищники. Потому, заполнив две сумки мясом, я взяла шкуры, одежду с обувью отца и то, что было на коне, обратила останки коня в прах, зачистив окончательно место гибели стаи.