— Нотариус был с ними? — уточнил я.

Сенька сначала открыл рот, но тут Федька ткнул его в бок и тот прикусил язык.

— Про то не знаю, — мотнул он головой. — А, там же еще драка была!

— Да что ты врешь опять⁈ — взвился Федька.

— Вот те крест, не вру! — Сенька вытаращил глаза. — Это уже ввечеру было. Там один лавочник соседский, косой такой, услышал говор про Ведерникова и говорит: «Да я его сам лично в тот день видел! Он на крыльцо выходил!» А ему тогда дворник говорит: «Да что ты брешешь, Потапыч⁈» А тот, косой, тогда: «Ничего я не брешу! Мы с ним аккурат в тот день договаривались насчет товара!» И тогда купчиха со второго ряда закричала, что не было такого. А, нет, тот Косой еще сначала сказал, что Ведерников был ему три рубля серебром должен, и он напомнил. И только тогда купчиха та заорала, что он брешет, отродясь Ведерников не стал бы у этого косого занимать.

— А подрался-то кто? — спросил Федька.

— Да косой этот, говорю же! — всплеснул руками Сенька. И в тесноте съездил Гришке по уху. Тот забурчал, толкнул Сеньку, тот чуть не свалился, но, опять же, усидел на месте, потому что тесно было.

— Тихо, — шикнул я. — Сенька, продолжай.

— Так и то, — снова заговорил Сенька. — В общем, косой этот всем говорил, что видел, что Ведерников выходил на крыльцо в полдень.

— До визита доктора? — уточнил я.

— Да почем я знаю, до это было или апосля? — пожал плечами Сенька. — Дворник его метлой тогда отоварил, и враль больше уже не возгудал.

— Уверен, что враль? — спросил я.

— А что я вралей не знаю? — криво усмехнулся Сенька. — Он вот эдак вот рот скашивал, будто лягуха в банке. И зырк-зырк глазами по сторонам. Да не толкай ты меня, Федька! Я верно говорю, враль он был. Как услышал, что про Ведерникова разговаривают, шасть сюда же. И давай про крыльцо свое рассказывать, будто его кто спрашивал!

Я смотрел на рябое лицо Сеньки. Тот говорил со знанием дела, прямо мудрый детектор лжи из крестьянского подворья.

«Похоже, не врет», — подумал я и посмотрел на Федьку.

Тот задумчиво почесал затылок, будто прикидывал что-то. Потом кивнул важно, мол, вроде не врет Сенька.

Информация, принесенная Сенькой, как патрон в обойму укладывалась в схему «подпорок» вокруг спорной расписки. Обязательно должен был появиться такой вот «косой», потом какой-нибудь «хромой», потом какой-нибудь «щербатый». И все они говорили бы что-то вроде рассказанного Сенькой. Что видели Ведерникова «прямоходящим». С ними, понятное дело, возьмутся спорить.

Но зерно сомнения появится.

И вот уже полностью беспамятный Ведерников в день своей смерти то ли ходил, то ли не ходил. То ли рубль кому-то должен.

— Ложечки мы нашли, но осадочек остался… — пробормотал я и полез в карман за монетой. В этот раз Сенька честно ее заработал. Информацию его в любом случае следовало проверить. И найти этого косого. Узнаю, что соврал, в следующий раз получит меньше.

— О, алтын! — обрадовался Сенька и тут же спрятал полученную монету где-то в глубине своих не подходящих по размеру обносков. — Это дело!

И рябое лицо его расплылось в самодовольной улыбке.

«Пожалуй, будет из тебя толк, Сенька, — подумал я. — Не знаю, как выглядит лягуха в банке, конечно. Но если ты и вправду врунов нутром чуешь, то это, брат, очень ценное качество. Это надо развивать и использовать…»

Потом я повернулся к Витьке Кунице, который все это время сидел и помалкивал, колупая землю сухой веточкой.

— Давай, Витька, твоя очередь, — сказал я.

— Там возле лавки кузнецовский приказчик еще утром был, — проговорил он. — Еще только все товары раскладывали когда. Пришел, все трогал. Его вдова чуть не турнула тогда, мол попортишь чего. А он говорит: «Да чего там, все равно под чужое имя пойдет!»

— Это кто рассказал? — спросил я.

— Приказчики евоные болтали возле пристани, — сказал Куница. — Один такой чернявый, на цыгана похож, с золотым зубом. И второй, белесый, как чухонец. Они возле склада мыкались. Чернявый говорил, что будет в Симбирск перебираться, а чухонец вроде как его отговаривал. Мол, Кузнецов справный купец.

Потом Витька перешел к описанию мест, связанных с Кузнецовым. По его данным, Кузнецов напополам с кем-то владел складом на пристани, давненько уже. У него имелся дом в самом начале Мещанской, большой, каменный, выстроенный лет сто назад то ли прадедом, то ли прапрадедом Кузнецова. Первый из Кузнецовых был из крепостных, но поднялся и стал, можно так сказать, осователем династии. И одним из тех, из-за кого Заволжск в принципе поднялся — это как раз с его подачи здесь построили первую пристань. Но «нашему» Кузнецову пристань уже не принадлежала. Судя по тому, что сказал Куница, не такой уж он и «владелец заводов, газет, пароходов». Кроме дома, половины склада и вот этой самой лавки, фактически, у него ничего и не осталось. Это пока что не было точной информацией, Куница, конечно, парень въедливый, но слухи — это слухи, к делу их не пришьешь. Так что с выводами я не спешил.

— А потом я покрутился в торговых рядах, — перешел Куница к завершающей части. — А там два приказчика лясы точили. И когда один упомянул Кузнецова, то я тут же уши разул. Весь разговор, врать не буду, не слышал. Но один другому точно сказал, что Кузнецов этот в дым проигрался. Мол, прадед его состояние сколотил, а этот скоро по миру пойдет, только борода одна и осталась из капиталов.

— Так и сказал? — уточнил я, тут же вспомнив слова Егора Савельича. Мол, задешево и слишком быстро Кузнецов лавку продал.

— Что-то навроде, — уверенно кивнул Куница. — Мол, покатился Кузнецов под гору, как стал за столом стал засиживаться.

— За каким столом? — спросил я.

— Не знаю, как сказали, так и передаю, — пожал плечами Куница.

— Держи, — я положил в протянутую ладошку Витьки трехкопеечную монету. — Сегодня вы отлично сработали, парни. Все в точности выполнили, нигде не засыпались?

— А что ежели про тот дом этого Сычева в рыбацкой слободе поразнюхивать? — сказал Федька. Глаза его азартно заблестели. — Чего он там забыл, франт такой?

— Тихо, Федька, — остановил я. — Сычев этот — та еще темная лошадка, кто знает, что у него за душой? Может он душегуб какой?

— Да я осторожненько! — заверил Федька. — Меня в Рыбацкой слободе знают, моя тетка Марфа взамужем за ихним старостой! Барин, вот те крест, буду как мышь, токмо когда Сычев этот по городу будет шастать! Выспрошу, что за дом этот, кто там хозяин, да что про него знают…

— Ладно, разнюхивай, раз так душа просит, — после паузы кивнул я. Тем более, что пока что новых заданий для парней у меня не было. Чтобы сформировать, мне нужно было подумать, сопоставить имеющиеся факты друг с другом, навести свои справки.

Федька радостно вскочил.

— Притормози! — я ухватил его за рукав. — Хочешь разузнать — разузнай. Свою тетку поспрашивай, что да как. На дом можешь посмотреть. Но чтобы этому на глаза не показывался. Ты мне еще живой нужен, понял?

— Понял, — кивнул Федька.

— Все, разбегаемся, — скомандовал я. — Понадобитесь, через Федьку вас соберу.

Вернувшись в свою комнату, я запалил огарок свечи и разложил на столе бумаги. Дело Ведерниковой обрастало все большим количеством подробностей. Как по части «подпорок» этой нелепой расписки, так и с неожиданных сторон.

Что ж, господин Кузнецов, пожалуй, в скором времени нам предстоит познакомиться.

Вот только информацию нужно свести и до ума довести, чтобы разговор было о чем составлять.

Разрозненные факты, которые до сегодняшнего дня я никак не привязывал к этому делу, вдруг оказались очень даже важными подробностями.

Во-первых, я вспомнил заметку чернилами на странице «Сплетника», повествующую о некоем проигравшемся купце. Судя по дате, речь шла все-таки не про Кузнецова. Но игорный притон, как правило означает, что в нем регулярно кто-то проигрывает.

Спешная продажа лавки Кузнецовым пошла в эту же копилочку. Вместе с размышлением Егора Савельича о том, что он-де дыру какую-то затыкал.