— Ну вот, теперь и на свидания можно бегать! — с довольным видом изрек старьевщик. — Проверь, влезает твоя папка в карман!

Папка помещалась. Правда, сюртук от этого топорщился, но так точно было лучше, чем рассовывать записки по карманам.

Ровное пламя новенькой свечи выхватило круг света на моем столе. Я раскрыл тетрадь и уверенно расчертил ее на разделы. Аккуратно, теперь уже чернилами, а не карандашом, вписал заголовки.

Ведерникова.

Деньги и выгода.

Люди.

Бумаги.

Подтверждено.

Проверить.

Кто меняет версию.

Мелкие контакты.

Перенес заметки с рыхлых и быстро приходящих в негодность бумажек. Вписал Егора Савельича как первый рабочий контакт. Также зафиксировал свой первый заработок, аккуратно внес все подробности работы — от сути претензии до гонорара из свечи, тетради, бумаги, тесьмы, папки и тридцати пяти копеек своего гонорара.

Что ж, мелкие дела может не столь и прибыльны, но приносят быстрый результат и работают на репутацию и доверие.

Потом перелистнул тетрадь обратно на дело Ведерниковой, вписал туда строчку:

«Лебедев хочет переписать старые записи. Зачем сейчас?»

— Расписка сама не ходит, — сам себе проговорил я. — И новые записи сами по себе не рождаются. Значит завтра нужно будет искать руки и ноги.

Я положил перо и вдруг понял, что не следует мешать доктору. Пусть переписывает. Новенькая бумага со свежими записями может сыграть мне на руку даже лучше, чем прежние заметки. Это будет уже не просто свидетельство. Это будет страх, пойманный за руку.

— Пишите, Николай Степанович, — прошептал я. — Аккуратно пишите. И вы сильно облегчите мою задачу…

Я записал: «Лебедев. Новая бумага. Не мешать».

Подумал еще и добавил: «Завтра не искать новых слов, а готовить суд». Всё, что мы успели добыть, пока было россыпью: врач, аптека, церковь, склад, вдова. В суде россыпь не живёт. Там живёт порядок.

Значит, завтра надо было превращать добычу в оружие.

Позавтракав, я вернулся в свою комнату. Это время я уже привычно тратил на то, чтобы составить план на новый день. В это время было уже достаточно светло, чтобы не требовалось жечь свечу. И до открытия конторы я был полностью предоставлен сам себе. Я положил перед собой лист бумаги и уже почти занес над ним перо. Но кое-что привлекло мое внимание. Я взял бумагу и посмотрел на просвет. В отличие от грубой и серой, эта была гладкая и плотная, а на просвет были видны полосы. Но не только. Кроме полосатого узора самой бумаги еще во всю страницу были видны водяные знаки. «Товарищество Окуловских Писчебумажных Фабрик». Эти листы я взял из вскрытой пачки, а другую, в точности такую же, вчера забрала с прилавка Мария.

— Что ж, кажется у нас есть еще один свидетель по этому делу, — усмехнулся я и вернул лист обратно на стол. Доктор получил новую бумагу вчера. И сказал Марии, что собирается подновить старые записи по делу Ведерникова. Значит сегодня или край — завтра мы получим от него отредактированную версию событий на этой самой новой бумаге…

Я снова взялся за перо, но не успел написать ни строчки, потому что внимание мое привлекли громкие голоса со стороны конторы. Час был еще ранний, обычно в это время Сергей Аполлонович еще завтракал с семьей. Я быстро убрал все с рабочего места и поспешил на голоса.

Еще из двора понял, что участников беседы трое.

Голос Сергея Аполлоновича звучал громко и возмущенно.

Павел Ефимович скулил и оправдывался.

И был еще третий, незнакомый. Надтреснутый, но бодрый, будто хозяин голоса этакий бодрый и наглый старикашка.

— … о чем я тут и толкую! — вздорно вещал он. — Позавчерась, значит, этот ваш франт мне клятвенно клялся, что счета все закроет! А сегодня увидел, что я иду. И шасть — через окно. Думал, шельмец, что не знаю, где тебя искать⁈

— Да что там тех счетов-то… — ныл Павел. — И не сбегал я вовсе, а в контору спешил, у меня дела срочные тут!

— Что тех счетов, говоришь⁈ — грозно вступил Сергей Аполлонович. — Вот это твоя подпись⁈

Я остановился рядом с дверью, продолжая слушать разговор. Участники спорили и швырялись репликами, и у меня сложилась некая общая картина. Позавчера Павел Ефимович снес в ломбард конторский канделябр, причем не абы какой, а тот, который Сергей Аполлонович из Петербурга привез. И деньги эти ему были нужны на благое дело — взнос заплатить в некий тайный игорный клуб при Клубе Приказчиков, где по слухам, можно было целое состояние выиграть. Только до клуба он не дошел, потому что на радостях решил завернуть в кабак. После пары стаканчиков гипотетический миллионный выигрыш ударил нашему Павлу Ефимычу в голову. И тот проявил чудеса щедрости, несколько раз подряд угостив всех посетителей. Что там дальше ударило ему в голову, история умалчивает, но очередное невнятное «Налей всем полугару за мой счет!» Пашка произнес уже с пустыми карманами. Однако же на то, чтобы подмахнуть все счета его хватило. Потом, как водится, кто-то с кем-то повздорил, Пашке намяли бока, тем дело и закончилось.

Ну, почти.

Сергей Аполлонович, учитывая обстоятельства, держался хладнокровно. Изучив бумаги кабатчика, он загремел ключом от сейфа и без нареканий и споров оплатил пашкины счета. После чего кабатчик убрался восвояси.

— Сергей Аполлонович, век вам буду благодарен… — заблеял Павел, едва за кабатчиком хлопнула дверь.

— Еще как будешь, — вот теперь голос Сергея Аполлоновича звучал по-настоящему угрожающе. — Ты чем думал, шельмец, когда канделябр мой закладывал⁈

— Сергей Аполлонович, прости дурака, все кабак этот, прямо на дороге попался ведь, зарррраза… — заныл Павел. — Ежели бы не это, то я бы вернул канделябр ваш на место, никто бы и не заметил…

— Ну ты дурааак, — протянул Сергей Аполлонович. — Ежели бы не этот кабак, страшно представить, сколько бы ты задолжал тогда… Ведро полугару оплатить мелочью бы показалось. Собирайся, идем!

— Куда? — испуганно вскинулся Павел.

— Показывай, где канделябр закладывал! — рыкнул Сергей Аполлонович.

В этот момент звякнул дверь скрипнула, впуская в контору Александра Сергеевича.

— Как, вы уже уходите? — удивился он, столкнувшись на пороге с Сергеем и Павлом.

— Занимайтесь своими делами, Александр Сергеевич, — раздраженно бросил Сергей Аполлонович. И в конторе стало тихо.

«Как удачно все сложилось!» — подумал я.

— А, доброе утро, Аркадий, — чуть рассеянно проговорил Александр Сергеич, раскладывая на столе бумаги. — Что, Павел Ефимович опять дебош учинил?

— Не без этого, Александр Сергеевич, — ответил я. И тут же продолжил без перехода. Не знаю, сколько именно времени займут «дела» Сергея Аполлоновича с Павлом, но пока их нет, нужно было успеть сделать наши с Александром. Потому что если бы я затеял этот разговор при старшем, то скорее всего, он немедленно придумал бы очередной повод затянуть процесс. Или задание какое «срочное» для Александра Сергеевича бы вспомнил. А медлить нам больше было никак нельзя. — Александр Сергеевич, нам нужно срочно подавать исковое прошение. Сегодня.

— Что это на тебя вдруг нашло? — нахмурился Александр Сергеевич. — Еще рано совсем! У нас нет полной врачебной выписки, нет свидетельства пономаря, нет аптечной книги на руках, нет твёрдой позиции батюшки, нет прямого свидетеля по расписке. Ты хочешь выйти в суд на догадках?

— Нам сейчас твердые доказательства ни к чему, — ответил я. — Мы подадим иск, и тем самым зафиксируем сегодняшнюю дату.

— Ой, ну вот что ты суету наводишь, Аркашка? — Александр Сергеевич поморщился. — Да нас на смех поднимут с таким иском. Скажут, вы бы еще вилами по воде написали…

— Зато все документы, которые сляпает наш противник, после этой даты, — терпеливо гнул я свою линию, — будут выглядеть гораздо менее правдоподобно.

— А с чего ты взял, что противник что-то сляпает? — спросил Александр Сергеич.

Я рассказал ему о том, что произошло в писчебумажной лавке. Но это его не сказать, чтобы убедило. Тогда я взял лист бумаги.