Из-за угла забора высунулась и спряталась обратно всклокоченная голова Гришки. И когда Сычев с городовым неспешно направились куда-то в сторону Базарной площади, мой «бегунок» как бы невзначай пристроился следом за ними.

Отлично.

Толпа соседей, сбежавшихся посмотреть на скандал, начала рассасываться. И среди них я заметил приметное лицо Сеньки Рябого. Где-то здесь же, значит, должен быть Федька. Я покрутил головой. Ага, вон он, делает вид, что витрину разглядывает в двух лавках выше по Ильинке.

У меня немного отлегло. Парни мои были на своих местах. Никто их не рассекретил и уши не надрал. Еще оставался Витька. Здесь его по понятным причинам не было, Кузнецов-то сюда не явился. Его бы тоже проверить, все ли с ним в порядке. Но он из всех четверых самый сообразительный, авось справится и не нарвется на неприятности.

— Ну что, Аркадий, можно возвращаться в контору? — повеселевшим голосом сказал Александр Сергеич.

Я покачал головой.

— Нет гарантии, что они втихую все-таки не заменят вывеску, — сказал я. — Сычеву этому веры нет. Нужно через суд пройти. И подать прошение о немедленном аресте лавки. И приложить бумагу от Григория Марковича. Вы же все записали?

— Молодой человек, я уже тридцать два года работаю нотариусом! — воскликнул Пильман. — И вы-таки сомневаетесь?

Когда мы вернулись в контору, то застали там только Павла Ефимовича, который сидел в небрежно расстегнутом сюртуке и предавался весьма глубокомысленному занятию — швырял смятые листы в мусорную корзину. А молчаливый писарь сидел в углу и старательно делал вид, что его там нет.

Очевидно, за время нашего отсутствия Сергей Аполлонович сорвал на Павле свое раздражение, и тот теперь изволил пребывать в самом мрачнейшем настроении.

— О, Александр Сергеич, вы как нельзя кстати! — Павел Ефимович вскочил, отложив недосмятый бумажный комок. — Я хотел с вами посоветоваться. У меня тут с жалобой по одному делу уже в третий раз закавыка выходит…

— Павел Ефимович, я бы рад вам помочь, но мне некогда, — отмахнулся Александр Сергеевич, раскладывая на столе бумаги.

— Вы же сами говорили, что жалоба — это плевое дело, — почти подобострастным тоном пел Павел. — Может все-таки поглядите?

Александр обмакнул перо в чернильницу и склонился над столом. Павел продолжал увиваться вокруг него, а я отошел к окну, чтобы обдумать то, что чему мы только что стали свидетелями. Потому что странностей там было — хоть отбавляй. Ну ладно, допустим, сама по себе смена вывески — это был прокол Сычева, который попросту не юрист и сделал неверный вывод. Впрочем, при нашем промедлении уловка бы сработала, так что не такой уж и просчет. Просто мы оказались расторопными и переиграли Сычева.

Второе — это то, что этот самый Сычев как-то незаметно из простого доставщика бумаг превратился в одно из главных действующих лиц. И выглядел основным распорядителем.

И третье, собственно, самое главное. Вывеску меняли вовсе не на «Лавка Кузнецова, единственного и неповторимого». А на какой-то торговый дом Морозова, который вообще непонятно каким боком к этому делу отношение имеет. Получается, Кузнецов свою долю уже продал? Так быстро? Как там Сычев сказал? Выгодная сделка подвернулась?

Тут я обратил внимание за окно и увидел там Егора Савельича. Тот совершал очень странные маневры — то подходил к нашему крыльцу и даже на него поднимался. Потом топтался на месте, чесал голову, снова спускался со ступенек. Отходил на несколько шагов. Возвращался обратно. Будто хотел зайти, но не мог принять толком решение, что-то ему мешало. Я помахал ему в окно.

Он увидел меня, лицо его прояснилось, и он стал делать знаки руками, истолковать которые можно было только одним способом — он вызывал меня на улицу.

Я оглянулся на Александра и Павла. Они были заняты — Александр писал, а Павел увивался вокруг него, все еще пытаясь добиться его внимания к своей многострадальной жалобе.

Понятно, им не до меня.

Я тихонько вышел из конторы и подошел к Егору Савельичу.

— Что случилось? — спросил я, поздоровавшись. — Отчего вы не заходите?

— Не хотел с этим вашим франтом сталкиваться, — поморщился Егор Савельич. — Вредный он, так и хочется рожу начистить…

— Этого у него не отнять, — усмехнулся я. — Прямо сверхспособность… Так у вас дело к Александру Сергеевичу?

— Нет-нет, Аркадий Ильич, к вам у меня дело, — Егор Савельич понизил голос и как-то сразу подобрался. — Только оно… как бы это сказать… деликатное немного.

— Буду рад помочь, если смогу, — серьезно сказал я.

— Только вот что… Ежели скажете, что не станете мне помогать, то… как бы это… — Егор Савельич замялся.

— Егор Савельич, даже если ваше дело окажется вне моей компетенции, — серьезно сказал я. — То как будущий присяжный поверенный я ни слова никому из него не разглашу. Помните, вы мне говорили о репутации? Так вот, держать рот на замке — это часть моей репутации. Едва ли не самая важная.

Мои слова явно его успокоили, но он все еще продолжал вести себя нервно. Будто опасался, что кто-то подслушает.

— Аркадий Ильич, может быть, пройдем ко мне? — попросил он. — Я племянника к бабке отправил, там мы сможем поговорить без лишних ушей.

Егор Савельич уставился на меня почти умоляющим взглядом.

Я оглянулся на крыльцо, прикинул, кто и зачем может меня сейчас хватиться — Сергея Аполлоновича на месте нет, у Павла, похоже, сгорели все сроки, раз он Александра Сергеевича о помощи умоляет…

— Пойдемте, Егор Савельич, — кивнул я. — Мне уже не терпится узнать, что за дело такое вас ко мне привело.

В писчебумажной лавке все так же пахло чернилами, сургучом, типографской краской и совсем немного книжной пылью. Еще там царила полная тишина, а на дверь, перед тем, как ее запереть, Егор Савельич повесил картонную табличку «Закрыто».

— Аркадий Ильич, вы мне так толково наладили дело с долгами, я прямо нарадоваться не могу, — с чувством сказал Егор Савельич. — Вот только явилась тут у меня беда, откуда не ждали… Вот, полюбуйтесь!

Егор Савельич плюхнул на прилавок толстенный фолиант официального вида — прошитый шнуром и опечатанный, как водится. И картонную папку с надписью «Векселя к протесту». Потом тяжко вздохнул.

— Это, Аркадий Ильич, книга учета векселей, полученных вместо уплаты, — сказал он. — По закону я должен вести ее неукоснительно, иначе штраф, как за беспатентную торговлю. Но вы же знаете наше уездное купечество: один взял гербовой бумаги в долг до Покрова, а расплатился векселем, которому цена — вчерашний снег, потому что плательщик через три губернии живет. Второй выдал вексель на бланке, который, боюсь, из той партии, что мыши в амбаре погрызли, нотариус засмеет…

Он посмотрел на меня — понимаю ли, о чем он. Я кивнул.

Он понизил голос и наклонился ко мне.

— Аркадий Ильич, в этой книге сам черт ногу сломит, но это пусть так и будет, — проговорил Егор Савельич. — Пусть податной инспектор разбирается… Но вот как бы соорудить какой потайной ящик, чтобы для себя всех этих векселедателей как-то разложить. Вы же понимаете, что ежели на день только срок протеста по векселю просрочить, то бумага эта превращается в пшик один, а долг на мне повисает… Я ужо сам пытался и так, и эдак… Аркадий Ильич, вы ежели что, не сомневайтесь, я к вам не по дружбе! Я чин-чином все оплачу, хотите деньгами, хотите товарами…

Егор Савельич нервничал, будто просьба его была чем-то страшно преступным. Хотя по сути он даже не черную бухгалтерию собирался наладить, а систематизировать имеющиеся у него бумаги, чтобы вовремя про них вспоминать. И не терять на этом деньги.

— Я могу помочь, Егор Савельич, — сказал я. — И не переживайте, я никому даже не заикнусь о том, что именно вы попросили. Хотите даже придумаем для нашей сделки какое-нибудь невинное определение?

Работы здесь явно было не на один день. Задача была не совсем по моему профилю, конечно, скорее бюрократическая, чем правовая, но структуризация и систематизация мне во-первых самому нравились, а во-вторых — эта работа позволит мне не только помочь Егору Савельичу решить его проблему, но и получше разобраться с реалиями эпохи, в которые меня занесло.