Я тщательно переписал текст с этого листа тоже. Снова посмотрел на пономаря.

Вид у него был очень печальный.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал я, испытав укол мимолетной жалости к этому человеку.

Я вышел из калитки и нос к носу столкнулся с Сычевым. Он стоял, привалившись к забору, и шагнул ко мне, как только увидел.

— Молодому барину давно бы пора знать, что мертвые не любят, когда живые их покой тревожат, — с усмешкой сказал он. — Иные живые после таких тревог болеют, так-то…

— Значит иным живым надо меньше ходить к пономарям передо мной, — усмехнулся я в ответ.

Сычев шутовским жестом приподнял шляпу. Ощерился, развернулся и направился прочь. Я проводил его взглядом, а когда он скрылся, аккуратно встал за углом, чтобы он не заметил меня, если оглянется, и проследил еще некоторое время. Сычев шел неспешно, вихляющей манерной походкой. Приостановился, приподнял шляпу перед прохожим. Как бы невзначай бросил взгляд по сторонам. Ускорился, почти добежав до перекрестка, остановился на углу, присел, сделал вид, будто стирает грязь с обуви. Приемчики, конечно, простые, но Сычев делал их так привычно, будто проверять наличие слежки у него «вшито под кожу».

Не простой ты посыльный, Сычев. Ох, непростой… Плохо скрытой угрозы Сычева я не испугался. Не он первый, не он последний, кто бросается многозначительными фразами в мой адрес. Но выяснить подробности об этом человеке, несомненно, имеет смысл.

Когда я вернулся в контору, то застал там только Александра Сергеевича. Он все еще сидел на своем месте, разложив перед собой бумаги.

— А, Аркадой, — он бросил на меня короткий взгляд. — Что удалось узнать?

Я присел за стол рядом с ним и четко изложил подробности своего визита. Не упустив ни единой детали. И про ворчливую женщину, отстирывавшую пятна воска и копоти, и Сычева, который нанес пономарю визит до меня. И самого пономаря, у которого отбило память. Процитировал запись в «свечной книге» до копейки.

— Что ж, похоже, эта запись подтверждает порядок отпевания человека в беспамятстве, — задумчиво проговорил Александр Сергеич, записывая новые данные в свои документы.

На лестнице раздались громкие шаги Павла. Он спускался со второго этажа, не скрываясь. И даже напевал под нос что-то веселое. За время моего отсутствия его настроение явно скакнуло вверх.

— А, вот и ты Аркашка! — радостно ухмыльнулся он, едва войдя в контору. — Как ты кстати вернулся, ты же теперь занятой человек, Сергей Аполлонович сетовал, что тебя не враз и поймаешь!

— Вы же знаете, по какому делу я отлучался, — я пожал плечами.

— А про дела свои ты Сергею Аполлоновичу доложишь, — Павел снова радостно оскалился. — А то у него к тебе много вопросов накопилось. Очень много вопросов…

Он многозначительно подмигнул и жестом указал мне наверх.

— Сергей Аполлонович вызывает меня к себе в кабинет? — спросил я.

— Ох вызывает, Аркашка! — лицо Павла лучилось самодовольством. — Прямо жаждет видеть, как ты свою возлюбленную!

Лицо Александра Сергеевича закаменело. Перо в руке дрогнуло.

— Спасибо, что сообщили, Павел Ефимович, — подчеркнуто вежливо, словно обращаясь к прислуге, сказал я и еле сдержался, чтобы не отвесить шутовской поклон. «Это я на Сычева с его ужимками насмотрелся», — подумал я, проходя мимо Павла. Улыбаться он перестал,

Собственно, я не ставил себе цель как-то специально его задирать. Просто люди, вроде него, от безнаказанности наглеют. И если не поставить их на место, так и будут продолжать себя вести.

В кабинете Сергея Аполлоновича с прошлого визита ничего не изменилось. Разве что плотные шторы были задернуты, а в канделябре ярко горели свечи. Хозяин кабинета восседал за столом, перед ним на подносе стояла фарфоровая чайная пара и блюдце с песочным печеньем.

— Вот и вы, Аркадий Ильич, — прохладно констатировал Сергей Аполлонович и сделал глоток чая из чашки. — Не изволите доложить, как у нас обстоят дела с вдовой купца Ведерникова?

— Извольте, Сергей Аполлонович, — кивнул я и принялся четко излагать все имеющиеся свидетельства и бумаги. — Мы подали исковое прошение об аннулировании дарственной расписки в пользу купца Кузнецова на основании статьи 1017, десятого тома первой части Свода Законов Гражданских, поскольку в день подписания Иван Трофимович Ведерников находился в спутанном состоянии сознания и беспамятстве. О чем свидетельствуют следующие вещи…

Я последовательно перечислил и записи доктора, и журнал из аптеки, и консультацию батюшки о протоколе отпечания человека без полноценной исповеди, и уклончивые свидетельства пономаря, которые «свечная книга» сделала вполне точными. Не забыл уточнить более позднюю выписку доктора. На бумаге, партия которой появилась уже после смерти Ведерникова. Упомянул Сычева, который принес выписку вместо доктора. И людей Кузнецова, которые заранее присвоили себе содержимое склада, и бумагу городового, в которой это записано.

Я излагал, разумеется, только обстоятельства дела Ведерниковой. Никак не касаясь своих записей по доходу Голенева, услышанных разговоров Сергея Аполлоновича, моих отношений с мальчишками, портным Миллером и Егором Савельевичем. И разумеется я не стал с ним делиться своими догадками о том, что дело Ведерниковой и мое собственное как-то связаны.

Сергей Аполлонович слушал меня, прихлебывая чай. Лицо его становилось с каждым моим словом все более хмурым.

— Что-то мне подсказывает, Аркадий Ильич, что вы знаете больше, чем кладете на общий стол, — сказал он, когда я закончил доклад.

— Все это содержится в папке у Александра Сергеевича, — сказал я.

— Очень складно вещаете, Аркадий Ильич, — Сергей Аполлонович прищурился. — И очень ловко обходите те места, где вы сами себе интересны.

Сергей Аполлонович поставил чашку и принялся сверлить взглядом мое лицо. Павел явно доложил ему и результаты своей слежки, и свои подозрения. И Сергей Аполлонович заподозрил, что я начал вести свое собственное расследование. Но «заподозрил» это еще не доказательство. Вот и вызвал меня «на ковер», чтобы вывести на чистую воду снисходительным доминированием.

Впрочем, я и не собирался скрывать свой интерес.

— Кстати, о том месте, где я сам себе интересен, — сказал я. — Мне нужна выписка по доходам с моего имущества.

— Да как ты смеешь, мальчишка! — сорвался Сергей Аполлонович, но быстро овладел собой. — До вашего совершеннолетия, Аркадий Ильич, ваше имущество находится под моим присмотром. И вам незачем лезть в хозяйственные дела, вы все равно ничего в них не поймете.

— Но после совершеннолетия мне придется вступить во владение и управлять им, — ответил я. — К этому моменту я бы хотел разбираться в вопросе, а не ухнуть в него вслепую.

— Это мне решать, когда нужный момент настанет! — резко ответил Сергей Аполлонович. — По закону я твой опекун, твой отец не просто так оставил тебя под моим присмотром. Не терпится капиталы свои заполучить?

— Капитал я и не прошу, — сказал я. — И карманных денег тоже. Всего лишь ознакомиться с ведомостями доходов и расходов по моему имуществу. Или мой отец наказал их от меня скрывать?

Сергей Аполлонович сжал губы в ниточку. А пальцы его сжались на тонкой фарфоровой ручке чашки так, что я начал опасаться, что она рассыплется в крошку.

— Вы все получите в положенное время, — резко бросил он.

— Спасибо, — сказал я и остался стоять на том же месте, изучая выражение лица Сергея Аполлоновича. Оно выражало целую гамму чувств — досаду, злость, нетерпение. Что именно вы скрываете, Сергей Аполлонович? Неужели вами движет банальная жажда наживы? И ради нее вы готовы рисковать своей репутацией и карьерой?

— Ты еще здесь? — отрывисто проговорил он. — Наша беседа окончена, ступай!

Я вернулся в контору. Павла уже не было, рабочий день подошел к концу, а он не любил оставаться в конторе дольше положенного срока. Александр Сергеевич все еще был на месте. Сидел на своем стуле и нервно барабанил пальцами по столу.