— Понял, — кивнул я.

— Повтори, что понял! — потребовал Александр. Причем, кажется, скорее для Павла, чем для меня.

— Нам нужно узнать, в какое время порядок богословских действий возле Ведерникова перестал быть порядком для человека в памяти превратился в порядок при умирающем без сознания, — сказал я.

— Ступай, — кивнул Александр Сергеевич.

Я вышел из конторы. Уже в прихожей услышал слова Александра Сергеевича.

— Павел Ефимович, нехорошо это — срываться на мальчишке…

И раздраженный ответ Павла:

— Никто и не срывается! А вы суете свой длинный нос не в свое дело…

Слушать их перепалку дальше я не стал, вышел на улицу и двинулся к приходу. В послеобеденное время улицы городка были пустынными, да и погода была не очень прогулочная — пасмурно, пронзительный ветер, того и гляди дождь со снегом опять пойдет. Отчаянно мерзнуть я к этому времени уже перестал, видимо сказалось то, что я не стеснялся завтракать, обедать и ужинать. А Пелагея, увлекшись своими матримониальными планами на Таську и меня, еды не жалела. И молодой организм Аркашки довольно шустро «распрямился» и адаптировался.

Я уже привычным образом обходил и перескакивал лужи. И пока шел, прокручивал в голове обстоятельства нашего дела.

Доктор Лебедев записал «ловит мух», жар и путаную речь, выписал лекарства. Потом был повторный вызов, на котором он удвоил дозу. В книге аптекаря это записано. Батюшка отвечал уклончиво, но просветил нас о порядке действий у постели беспамятного умирающего. Теперь надо у пономаря выяснить, в какой момент этот порядок наступил.

Нужный мне дом находился совсем рядом с приходом, но пришлось чуток поплутать в узких переулках. Строение было бедненькое — низкая избушка с крохотными окнами. Я приоткрыл калитку из потемневших от времени досок. Во тесном дворике пожилая женщина в простом сером платье и фартуке развешивала постиранные вещи на натянутую веревку.

И что-то бормотала себе под нос.

Я прислушался.

— Копоть эта опять, — бурчала она. — Пятна от воска эти, будь они неладны. Как с ночи придет, так всю одежу хошь на помойку выбрасывай… Трешь ее трешь, а она все одно не оттирается…

— Это после Ведерникова такое? — спросил я.

— Так Ведерников уж неделю как преставился, — не задумываясь, отозвалась женщина. — Я тогда измордовалась вся, пока одежу отстирывала. Вчерась вот Ипполитов преставился, а мой снова до утра читал, весь в копоти да пятнах вернулся. Будто в шахте робил, а не псалтырь читал…

— А пономарь дома сейчас? — уточнил я.

— Дома, дома, где ж ему еще быть? — не меняя тона, ответила женщина. На меня она даже не смотрела. — Проснулся и щи хлебает. Что ж вы все к нему шастаете-то сегодня?

Я хотел спросить, что значит ее «вы все», но ответ появился сам собой. Из низкой двери, пригнув голову, выскочил… Сычев.

Увидел меня, расплылся в мерзкой улыбочке.

— А, молодой барин, — сказал он и по-шутовски приподнял шляпу. — По мертвым теперь вздумали ходить?

— А что, пономарь разве преставился? — спросил я.

— Нет-нет, что вы, — он ощерился, демонстрируя щербину в зубах. — Жив-здоров и рад гостям, если вы понимаете, о чем я…

И прошел мимо меня к калитке. Я проводил его взглядом и усмехнулся, вспомнив характеристику Федьки «отклячив зад все время ходит». Надо же, как метко.

Хотя на самом деле веселиться было не с чего, конечно. Что Сычеву нужно у пономаря?

Я тоже пригнулся, чтобы не задеть головой низкий дверной проем.

В комнате пахло кислыми щами, церковными свечами и немытым телом. Небольшая комната служила хозяину и спальней, и столовой, и мастерской. На низком подоконнике царил рабочий беспорядок из жестяных форм для отливки свечей, свечных огарков и круглых «плюшек» воска. Низкий табурет у подоконника валялся на боку.

Сухощавый сутулый мужик сидел на лавке, довольно далеко от стола. И от миски с недоеденными щами. Сначала он мне показался древним стариком, но дело было скорее в освещении, которое подчеркнуло глубокие тревожные складки на его лице, и в всклокоченной бороде. А еще он был напуган. Очень напуган. Взгляд блуждающий, костлявые пальцы беспорядочно мнут вышитый рушник. Сутулые худые плечи вздрогнули, когда я вошел. Будто он испугался, что вернулся прежний визитер. А когда увидел меня, мелко заморгал, будто не понимая, что происходит.

— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Аркадий Голенев, я занимаюсь делом вдовы Ведерниковой. Мы можем поговорить?

— Ась? Да-да, поговорить… Поговорить можем, отчего не поговорить? — быстро закивал он.

— В котором часу вас оставили читать у Ивана Трофимовича Ведерникова? — с места в карьер спросил я.

— В котором часу, говорите? Дак такое разве упомнишь, это когда было уже…

— Свечи для чтения в котором часу брали? — спросил я.

— Может брал свечи, может нет, не помню уже… — монотонно проговорил пономарь. Руки его продолжали мять рушник. На меня он не смотрел.

— Сколько времени вы провели в доме Ведерникова? — спросил я.

— Да кто ж его считает, время это, — вздохнул пономарь и затравленно посмотрел на меня. — Давно уж было-то, как я все это упомню?

Я покачал головой. Дело было явно не в провалах в памяти. На лице читалось скорее выученное беспамятство слабовольного человека. Уж не с визитом ли Сычева это его состояние связано?

Что ж, информацию можно получить и другим путем.

Я огляделся, в поисках нужного мне предмета. А именно — журнала учета или чего-то подобного. Ага, кажется вот оно… Слева стоял грубо сколоченный сундук, на нем — стопка потертых и закапанных воском книг. Часослов, Псалтырь, Требник… Все это рабочие инструменты пономаря. И толстая тетрадь, прошитая крученым шнуром, концы которого припечатаны сургучной печатью. Хороший знак. Значит страницы не изымали… На картонной обложке тетради крупными печатными буквами написано «Свечная книга».

— Вы не возражаете, если я посмотрю? — спросил я.

Пономарь молча отвел взгляд и принялся быстро креститься.

Я листнул загуршавшие страницы. Четкая линовка страниц, разборчивый, хоть и грубоватый почерк. Датировка, от кого и за что поступило, приход, расход…

Так, вот двенадцатое марта.

«За ночное чтение Псалтири по усопшем рабе Божием Иоанне: От вдовы Прасковьи Ведерниковой за 5 свечей восковых больших да за 2 свечи к аналою», восемьдесят пять копеек.

«Пономарю Симеону за труды нощные», пятьдесят копеек.

«За уголь и ладан кадильный», двадцать копеек.

«Вот и ответ на мои вопросы», — подумал я, закрывая книгу. Бумага дала мне ответ гораздо четче, чем перепуганный пономарь. Я достал из кармана папку, взял чистый лист бумаги и карандаш. Переписал дословно все записи, касающися Ведерникова. «Хорошо бы снять заверенную копию с нотариальным подтверждением целостности печати», — подумал я. Сычев уже один раз приходил к пономарю, дорогу знает. Но книгу не тронул. Однако нет гарантии, что он не вернется и не внесет соответствующие правки… Я еще раз пролистал страницы.

Незаметно вырвать страницу не получится — страницы четко разлинованы по датам, и если одна исчезнет, для суда это будет настоящей красной тряпкой.

Но могут взломать сургуч и переписать…

Я посмотрел на пономаря.

— Кто опечатывает свечную книгу? — спросил я.

— Благочинный отец Иоанн, — продолжая креститься, ответил пономарь. — Батюшка Собора Успенского…

Я внимательно вгляделся в мелкие буквы на листке бумаги, заклеивающей шнур.

'Сия книга, выданная из Консистории для записи прихода и расхода свечного сбора Всехсвятской кладбищенской церкви града Заволжск, содержит в себе пятьдесят (50) пронумерованных и прошнурованных листов, каковые и утверждаются подписью и приложением казенной печати.

Благочинный 1-го округа заволжского уезда, Протоиерей Иоанн Успенский.

Октября 1-го дня, 1887 года.'

А вот это было отличная новость! Нотариальную копию с книги снять нельзя, но вот эксперт для проверки целостности книги имеется.