Я взял спичку, присел на стул и шеркнул ее о подошву своего сапога. Вышло неловко, но получилось неожиданно с первого раза. Головка задымилась, зашипела, плюнула вонючим дымом и искрами. Запахло чесноком и серой.

— А может вот из-за этого запаха их «люциферчиками» и прозвали,, — усмехнулся я и поднес шипящий огонек к фитилю свечки.

Пламя запрыгало, по стенам метнулись тени. Но живое пламя словно добавило моему убежищу жизни.

— Ничего, Аркашка, мы с тобой разберемся со всем этим, — тихо проговорил я.

С минуту у меня ушло на то, чтобы найти для подсвечника такое место, чтобы света хватало, чтобы писать. Я выбрал из огрызков карандашей самый длинный.

Досаду, злость на несправедливость мира и прочие эмоции я задвинул в дальний угол. Какой в них смысл?

Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.

А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.

Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И «люциферчиков» отсыпала из кухонных запасов.

Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.

Или только кажется, что ничего?

Самое время начать считать и записывать.

Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.

На первом листе я крупно и аккуратно вывел:

Что мне дают?

Кто решает?

Откуда берут?

Потом подумал и добавил еще одну строчку.

Почему меня держат на голодном пайке?

Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.

Ниже отдельным столбцом — «мои деньги».

Справа — «люди и кто за кем стоит».

Внизу оставил пустое место под еще одну строку.

Но после короткой паузы вывел «проверить срочно».

Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону — дело вдовы Ведерниковой. В другую — мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы — третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.

Когда куча разобрана, управлять становится труднее.

Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.

Я записал в столбик имена.

Сергей Аполлонович.

Павел Ефимович.

Александр Сергеевич.

Пелагея.

Поставил напротив каждого вопросительный знак.

Задержал карандаш над бумагой.

Медленно вывел еще одно.

«Кто решает, сколько мне довольно?»

И отложил карандаш.

Мало. Пока это все только запах, интуиция.

Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.

И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.

Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.

Я замер в тени у косяка.

Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.

— … я ведь не о невозможном прошу, — вежливо, почти подобострастно говорил гость. — Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?

Сергей Аполлонович промолчал.

А гость продолжил мягко, доверительно с придыханием:

— Вдова пусть увидит старание. Бумаги подать можно. Порядок соблюсти тоже. Но без лишнего жара. Без охоты за каждым свидетелем. Без попытки переворачивать всё вверх дном. Попробовали — не вышло. Суд решил иначе. Все при своих.

Я не шевельнулся, хотя сердце гулко застучало от азарта.

Вот оно что.

Значит, дело Ведерниковой уже щупают и с противоположной стороны. Ещё не давят в лоб и не покупают открыто, но уже приходят проверять, нельзя ли заранее притушить удар.

— Вы очень легко рассуждаете о чужом старании, — сухо сказал Сергей Аполлонович.

— Я рассуждаю о взаимной осторожности, — гость почти перебил Сергея Аполлоновича. Но тон его все еще оставался приторным. И хриплое придыхание, словно он перед этим долго бежал. Или очень грузный. — Нам всем еще предстоит жить в одном городе. А доброе соседство всегда лучше, чем ненужные никому… хе-хе… коллизии. Вы же понимаете, о чем я?

Зашуршали бумаги. Потом голос гостя переменился, елейная сладость из него исчезла, появилась прохладная деловитость.

— Разумные люди, Сергей Аполлонович, сейчас не в тяжбы вкладываются, — сказал он. — Сейчас деньги в обороте держат. Кто понял дорогу, тот и живёт.

— Это вы про своих новых хозяев жизни? — спросил Сергей Аполлонович без насмешки.

— Почему сразу хозяев, — усмехнулся гость. — Просто люди умеют считать. Одни в шпалы идут, другие в лес, третьи в перевоз, четвёртые в страхование. Кто держит капитал мёртвым, тот сам себе враг.

— Старые деньги любили тишину, — сказал Сергей Аполлонович. — Новые любят бег.

— Так отчего же не бегать, коли бег кормит? — охотно подхватил гость. — Вон Крестов опять через подставных вошёл и в складской подряд, и в перевоз. У него деньги не лежат. У него они бегают быстрее курьера.

Имя прозвучало почти вскользь, но после него в комнате стало тише.

— Слышал, — сказал Сергей Аполлонович. — И слышал также, что рядом с ним лучше не стоять, когда он начинает считать.

— Это верно, — отозвался гость. — Крестов сперва вкладывает, потом уже решает, кто вокруг него нужен.

Судя по шороху, на столе развернули какую-то ведомость.

— Вот глядите, — сказал гость. Уже без приторной вежливости вовсе. С деловитым азартом. От прежнего тона только придыхание осталось. — С арендной части по малолетнему этой зимой вышло восемьсот сорок чистыми. И что? Думаете, такие деньги в сундук кладут? Нет. Часть туда же и пустят, в оборот. Один доход другим прикрывают. Так и растут.

В груди у меня похолодело. Сердце гулко ухнуло вниз.

По малолетнему.

Речь шла не о какой-то чужой усадьбе. Речь шла обо мне, моем имуществе и моих деньгах. Эти двое сейчас именно это обсуждали.

— Что на мальчишку тратить? — усмехнулся Сергей Аполлонович. — Ему и так дают крышу да хлеб. А живые деньги должны работать.

Оба негромко засмеялись.

Я не шевелился. Только повторял в голове открывшиеся факты.

Восемьсот сорок чистыми.

Их не берегут, а отправляют работать дальше.

Это уже не просто предположения. Это цифры, которые можно и нужно превратить в настоящее дело.

Ну и между делом мягонько намекнули, что по делу вдовы контора только для виду поработала, а по-настоящему не укусила.

Скрип половиц под тяжелыми шагами гостя возвестил о том, что беседа закончилась. Я немедленно вернулся к себе в комнату и снова взялся за карандаш.

Вот теперь мне было что записать, и рисунок начал складываться.