— И сколько ты добавил? — уточнил я.

— Двугривенный, — громко заявил Федька. Глаза его снова метнулись туда-сюда.

— Врешь, — спокойно сказал я.

— Чего это я вру⁈ — возмущенно взвизгнул Федька.

— У тебя глаза бегают, — ответил я. — И левая щека дергается каждый раз, когда ты врешь, сейчас дважды дернулась.

Конопатая девчонка ухватила таз поудобнее и захихикала. Пацаны у колонки переглянулись и синхронно сунули руки в карманы.

Федька покраснел.

— Да что ты… — начал он.

— Кроме того, если бы я и правда был тебе должен, — не обращая внимания на его возмущение, продолжил я. — Ты бы подошел тихонько в конторе или комнате. А раз ты прилюдно это все затеял, значит просто хотел прицепиться. Прицепился. Дальше что?

Федька шагнул ближе, попытался нависнуть, в глазах сверкнула злоба.

— Смотри, какой зоркий стал, — процедил он.

Я тоже сделал шаг вперед. Коротко, без замаха и смены позы, просто вошел в Федькино личное пространство в тот момент, когда по его разумению должен был отступить. И Федька от такой неожиданности попятился.

— Смотри лучше ты, — произнес я тихо, чтобы разобрать мог только Федька. — Ещё раз полезешь ко мне с выдуманным долгом при дворе, устрою тебе настоящий долг. Такой, чтобы тебе до пенсии проценты пришлось подсчитывать.

Федька набычился, ноздри его раздувались. Но злоба в глазах сменилась на тревогу. Или даже на страх.

И через пару секунд игры в гляделки, Федька отвел взгляд, дернул подбородком, пробурчал что-то неразборчивое и убрался с моей дороги.

— Вот еще, связываться… — пробурчал он. Остальные зрители вмешиваться не рискнули. Впрочем, я бы не рассчитывал, что дворовые мальчишки вот так просто от Аркашки, то есть теперь от меня, отцепятся. Но этот раунд явно был за мной.

Девчонка с тазиком пискнула и шмыгнула обратно в кухню. Вместо нее на крыльцо вышла дородная и теплая Пелагея. В облаке кухонного тепла и запахов еды. В руке половник, на голове повязан платок в мелкий цветочек. Из кармана засаленного передника торчит деревянная ложка.

Осмотрелась по-хозяйски, уперла свободную руку в бок.

— А ну хватит! — прикрикнула она на Федьку, замахнувшись половником. — Сам на чужом огрызке живешь, а все туда же!

Это придало Федьке еще большее ускорение, а за ним и остальные дворовые мальчишки поспешили убраться с глаз долой.

А Пелагея повернулась ко мне и сочувственно, с пронзительной бабьей жалостью покачала головой.

— Идем, Аркашка, со мной, — сказала она, сграбастав крепкой рукой мое запястье. — Щи еще теплые, похлебаешь хоть. Опять ведь целый день без продыху носился туда-сюда!

Я почувствовал досаду. И первым порывом было детское желание вырвать у Пелагеи руку и гордо отказаться. Делать этого я, конечно же, не стал. Во-первых, Пелагея была в чем-то права, и при мысли о еде, желудок хищным образом заурчал. Поесть мне в этой своей новой жизни пока что не случалось.

А во-вторых, дворовой пацанве я и так достаточно выдал тем для пересудов. Незачем раньше времени подкармливать их еще одной.

Так что я последовал за Пелагеей на кухню. Сделал шаг, другой. Замер, чтобы глаза привыкли к темноте. И поневоле принюхался. Из чугунков аппетитно тянуло капустным паром, лавровым листом и перловкой с грибами.

В центре стоял здоровенный крепкий стол-поварня, на скамье рядом с печкой — черно-белая кошка. Под лавкой — кадка, от которой исходит кисловато-дрожжевой дух. У единственного окна — обеденный стол. В дальней части — рукомойник.

Помещение явно содержалось в чистоте. Разумеется, по понятиям этого века, а не будущего. Стол и пол явно недавно терли, печь — многократно белили. Медные тазы, развешанные по стенам, отполированы до солнечного блеска.

— Садись давай, — Пелагея подтолкнула меня к столу у окна. Я опустился на колченогий табурет. Пелагея сноровисто зачерпнула из чугунка половником супа, плюхнула его в глиняную миску. Поставила передо мной. Откуда-то извлекла краюху серого хлеба, ловким движением отпластала от нее здоровенный кусман. Кроме этого на столе как по волшебству появилась деревянная ложка и миска с мочеными яблоками.

А сама Пелагея уселась напротив меня, подперла щеку кулаком и уставилась немигающим взглядом.

— Спасибо, — сказал я погрузил ложку в мутноватые щи, на поверхности которых поблескивали круглые жиринки с кусочками жареного лука. Рот поневоле наполнился слюной.

— Спасибо… — проворчала она. — Спасибо на хлеб не намажешь, и в миску не нальешь. Ну что ты уставился, ешь, пока не совсем не остыло. Кроме меня ж никто про тебя и не вспомнит, так? Один таскается, другой пишет, третий считает… А ты, выходит, между всеми.

Пелагея бормотала и качала головой. От ее жалостливого взгляда хотелось спрятаться. Но хуже всего в этом ее взгляде и бормотании было другое. Это была не просто сиюминутная жалость к парнишке, которого она, по ее мнению, спасла от зубастых дворовых волчат. И кормила она меня вовсе не из жалости. И уж тем более не как равного. А как латают хозяйскую вещь, чтобы не вышла из строя раньше времени. Не от душевной крестьянской щедрости и не от широты души.

Но обидную горечь этого наблюдения в полной мере я не почувствовал. Теплые кислые щи всколыхнули во мне совсем уж детские воспоминания, когда я сам, настоящий я, был еще младше вот этого Аркашки. Гостил у бабушки в деревне. И она готовила вот в точности такие же щи. С жиринками, с горчинкой от лаврового листа, капустным паром и дымком от русской печки.

Так что под причитания Пелагеи я выхлебал всю миску, в прикуску с хлебом. Грубый и серый, самый простой и дешевый. Но при этом в том будущем, откуда я прибыл, именно такой хлеб станет считаться самым здоровым и модным. Из цельнозерновой муки, с отрубями, чрезвычайно полезными для кишечника…

— Сапоги надо подбить, а то скоро каши просить начнут, — продолжала свои наполовину причитания, наполовину нравоучения Пелагея.

— Ага, подобью, — кивнул я, задумавшись о том, не попросить ли добавки.

— Сам конечно, — горестно вздохнула Пелагея. — Кто ж вместо тебя-то…

Я пододвинул пустую миску к краю стола и встал. Похоже, жизнь моего Аркашки каждый встречный давно уже разложил по полочкам. Кто-то накормит, кто-то будет трясти мелочь, кто-то проигнорирует, кто-то пожалеет. Как мягкая клетка, выбраться из которой — та еще задачка, которую мне предстоит решить.

— Спасибо, Пелагея, — сказал я и улыбнулся. — Очень вкусно!

— Иди уже! — она махнула пухлой рукой, на круглых щеках проступил румянец. — Только Павлу под ноги не попадайся, а то у него к вечеру лицо такое, будто его черти драли.

Я вышел из кухни, а дальше ноги понесли меня уверенно — наискось через двор, к шаткой двери в самом дальнем углу. Туда, где находилась аркашкина комната. Так называемая комната. Но тело Аркашки направилось туда с готовностью и прытью, как рабочая лошадка в свое стойло.

Я прошел узким коридором с заметно вспученным полом, открыл чуть покосившуюся дверь и оказался в тесном закутке, где остатки аркашкиного сознания в голове испытали облегчение. Я оглядел обстановку. Справа узкая кровать, или скорее сундук с постеленным сверху жиденьким матрасом. Слева — кое-как сколоченный стол. Один угол обгоревший, словно его вытащили с какого-то пожарища. Облезший стул. Рядом со столом — простецкий жестяной рукомойник с пипкой, а под ним — мятый таз на табурете. Но главное у меня все-таки имелось. Несмотря на крохотность, это была отдельная комната. С дверью, рабочим столом и стулом. Я давно привык к другому, но для работы адвоката мне и этого было более, чем достаточно.

На столе — пачка листов рыхлой сероватой бумаги, чернильница-непроливайка с пером, стакан с огрызками карандашей и подсвечник-лепесток с огарком свечи. Рядом в бумажном конвертике — несколько спичек. Спички оказались вонючими «люциферчиками», зато горели. Огарок тоже годился. Света хватит на час, может, меньше. Значит, писать надо было коротко.