На дне кольца нашлась банка с тягучей мазью цвета свежей листвы, и Мин втёр её в ожоги. Свежий мятный запах ударил по коже, и жжение сменилось онемением, как если бы обожжённые места накрыли прохладной тканью.

Пока тело заживало, Мин сел в позу медитации, скрестив ноги на кровати, и достал из кольца один из зеленоватых камней высшего качества. Зажал его в левой ладони, а правой положил на колено «Пилюлю Яшмового Прорыва». Немного подумал, и сглотнул её, запив водой из фляги, потом наконец закрыл глаза.

Ци из камня хлынула в каналы упругой тёплой рекой, и пилюля внутри вспыхнула собственной волной, которая потекла навстречу основному потоку, размягчая стенки пятнадцатого канала. Мин выдохнул сквозь стиснутые зубы. Барьер на пятнадцатом, который он нащупывал последние недели, вдруг стал податливым, как мокрая глина вместо сухого камня. Ци проламывала его неровными толчками, и каждый толчок отзывался в теле резкой болью.

Пожалуй, пилюля Бо ускорила процесс раз в пять. То, на что ушла бы уйма тренировок, сжалось до получаса, и за этот короткий момент Мин прожил маленькую вечность, сидя на кровати с мокрым от пота лицом и впившись ногтями в кожу собственных коленей. Барьер поддался, ци хлынула в пятнадцатый канал, заполняя его от входа до выхода, и внутри тела щёлкнуло, словно засов вошёл в скобу. Пятнадцатый канал открылся.

Десять минут он пролежал на спине, разглядывая потолок комнаты. Потом сел, достал из кольца второй зелёный камень, положил рядом ещё одну «Пилюлю Яшмового Прорыва» и повторил процедуру, потому что сил еще хватало.

Шестнадцатый канал сопротивлялся злее. Ци билась в стенку барьера, пилюля размягчала, камень в ладони тускнел на глазах, отдавая энергию до последней капли, и Мин сжёг два стандартных камня вдобавок. Барьер треснул и рассыпался. Шестнадцать каналов, четвёртый уровень Пробуждения с запасом, и граница пятого уровня теперь маячила в пределах досягаемости. Подумать только! То, о чем он даже и мечтать не смел, теперь было результатом его упорного труда, ума, и, конечно, желания выжить в этом жестоком мире.

За окном темнело, в этот раз по-настоящему, а не от луны, заслоняющей солнце. Мин вытер лицо и посмотрел на свои руки, где рубцы от ожогов уже полностью затянулись, а от прежней мучительной стянутости осталось только лёгкое неудобство. Две пилюли прорыва и одна заживляющая за полдня сделали больше, чем месяц медитаций и неделя в лазарете. Он аккуратно убрал оставшиеся ресурсы обратно в кольцо, спрятал его в тайник под половицей, и лёг. Впереди был турнир, и Мин хотел в нем поучаствовать.

Регистрация на Ежегодный Турнир Внешних Учеников заканчивалась ровно в полночь, и к столу, за которым сидел пожилой смотритель с разложенным списком, тянулась очередь из полутора десятков опоздавших. Мин подошёл последним, когда смотритель уже убирал кисть и заворачивал тушечницу.

— Лу Мин из Палаты Начертаний, хочу участвовать в турнире, — сказал он и положил на стол жетон ученика первого начериателя.

Смотритель поднял глаза. Потом опустил их на жетон, прочитал имя и посмотрел на Мина снова. Брови старика поползли вверх.

— Вчерашний подмастерье, — повторил смотритель, и слово это легло на стол увесистее жетона. — За двенадцать лет в этом списке у меня записывался один такой, и забрали его с площадки по трём частям. Кисть моя пока сухая, парень, и я бы не возражал, чтобы она такой и осталась.

— Устав Обители открывает турнир для всякого, у кого есть жетон секты, почтенный смотритель, — Мин улыбнулся, и в утренних сумерках улыбка эта смотрелась почти приветливо. — Если этот недостойный младший к закату вернётся в трёх частях, у старшего прибудет работы по списку погибших. А если в одной — старший впишет имя к лучшим. В обоих случаях запись стоит чернил, не правда ли?

Смотритель хмыкнул, развернул список обратно, вписал имя в самый низ и подвинул Мину деревянный номерок. Три ученика, стоявших поодаль и ждавших кого-то из товарищей, обернулись на имя и начали перешёптываться. Мин слышал каждое слово.

— Это тот самый, из Палаты Начертаний? Который совсем недавно из подмастерья учеником стал?

— Он что, серьёзно? Начертатель на турнире? Чем он собрался сражаться, плашками и кистью?

— Может, нарисует врагу обидную рожу на лбу и тот сам уйдёт.

Мин убрал номерок за пазуху, развернулся и врезался в стену из мышц. Сюн Фань стоял прямо за ним, скрестив руки на широченной груди, и смотрел сверху вниз так, что Мину пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы выдержать взгляд.

Сюн Фань был на полторы головы выше, шире в плечах вдвое, и природа потратила на его лицо ровно столько черт, сколько требовалось, чтобы обрисовать человека, но не сильно расстараться. Квадратная челюсть да рассечённая бровь над узкими глазами.

— Ну-ну, — процедил Сюн Фань, разглядывая Мина с ног до головы. — До этого дня удача улыбалась тебе. Я месяц прожил в уединении, младший, и каждое утро считал, сколько костей сломаю за каждый палец, который Гу Бо больше не может сжать в кулак без скрипа. Гу Бо мне как брат с первого года в Обители, и за то, что ты сделал с его руками, ты заплатишь так, что в Палату Начертаний тебя будут возвращать по частям, и каждая часть подпишется отдельно.

— Старший брат Сюн Фань, — Мин склонил голову с таким почтением, от которого у окружающих поднялись брови, — этот ничтожный младший в тот вечер стоял в круге безоружный, и руки старшего брата Гу разнесло его же собственным клановым ударом, который потёк не в ту сторону. Я и пальцем тут не пошевелил. Но раз уж старший брат так жаждет хруста чужих рёбер, осмелюсь напомнить, что хруст — материя капризная и порой возвращается прямо в ладонь хозяина. Затвор бы ещё на полмесяца не помешал старшему брату, ведь пусть шея у него широкая, но всего одна.

Шёпот вокруг стола оборвался разом. Трое, что только что обсуждали кисточки, синхронно подавились воздухом. Смотритель опустил тушечницу обратно и провёл ладонью по бороде.

Сюн Фань прищурился и переложил вес на правую ногу. Он наклонился к Мину, и от него пахло дешёвым чаем и застарелой злостью.

— Встретимся на арене, щенок. Там языками не машут, там отвечают рёбрами, и я тебе обещаю, что свои ты сегодня сочтёшь сам, по одному.

Он развернулся и ушёл, грохоча сапогами по камню, а Мин посмотрел ему вслед, сунул руки в рукава и пошёл к доске объявлений, где висели правила турнира, освещенные бумажным фонарем. Палец Мина пошёл вдоль строк сверху вниз, задерживаясь на тех местах, где речь шла об оружии. Правило четвёртое заставило его взгляд остановиться. «Использование артефактов, талисманов, свитков и любых предметов с вложенной ци запрещено. Разрешено только выданное Обителью незаточенное оружие или личное оружие, одобренное судьями». Мин перечитал строчку. Талисманы входили в число артефактов, и весь его арсенал становился бесполезен. На арену он выйдет только с тем, что носит в собственном теле и держит в руках.

Он стоял у доски, когда за спиной раздались знакомые шаги и стук, который Мин за месяц научился узнавать по ритму. Дед Лао подошёл и остановился рядом, кряхтя и опираясь на палку с узловатым набалдашником.

— Слышал, что какой-то идиот из первогодок записался на турнир, — проворчал старик, глядя куда-то в сторону. — Решил проверить, который из идиотов это был. Оказалось, мой.

— Этот идиот действительно оказался в списке, дед Лао, — Мин поклонился.

Лао покряхтел, пожевал губами и протянул Мину длинный свёрток из грубой ткани. Мин принял его обеими руками и размотал ткань. Внутри лежал боевой посох из тёмной древесины с плотной обмоткой на хвате. Древко обкатали тысячи прикосновений, лак сошёл, и под ним просвечивало сливовое дерево с матовым отливом. На обоих навершиях тонкой резьбой были вырезаны два дракона, свернувшиеся кольцами, каждая чешуйка сделана с такой точностью, на какую у Мина точно ушло бы полжизни.

— Это ваш посох, дед Лао. С такими навершиями в кладовке палки не лежат, — тихо сказал Мин.