Первоначальная горячность разговора спала, и за дверью попритихло; Петька уже не цыкал и не убеждал, бубнил ровнее и мягче; вскоре за тем Шмырев услышал, как сочно шмякнулась в кастрюлю очищенная хозяйкой картофелина.

Коснувшись лбом ровной стеклянной прохлады и вольно раскинув руки, Шмырев различил во тьме два безвестных огонька и легко подумал о деревне и жене: что жизнь его вообще не случайно влетела в деревню, и он даже ощутил полузабытую совестливость гуляки, которому грозит еще неловкость домашнего объяснения и путаный похмельный сон.

Распаренную до цыплячьей желтизны картошку брали руками, обжигаясь и спеша обмакнуть в блюдечко с постным маслом, уснастив блюдо укропом и по поводу сопутствующими прибаутками.

Петькина супруга Нюра, так и не вступив в разговор, обнесла мужиков и, удовлетворив любопытство задержавшимся на Шмыреве взглядом подозрения, удалилась, промелькнув завершенным богатством по-деревенски полновесных форм.

С тем же неловким Шмыреву молчанием она забрала со стола порожнюю посуду, напоследок показавшись в дверном проеме, на этот раз с дитем неопределенного возраста и пола, удобно пристроенным на руках.

Терпимость ее к Шмыреву имела под собою одно для всех жен универсальное соображение: пущай лучше пьет на глазах дома, чем где-то, с кем-то…

— …Ну-ко, видал мальца мово? — ревниво интересовался Петька, заметно оживая с приходом жены. — Ты не гляди, што мал, руками-ногами кружит, что твой искаватор: батьке вчерась чуть нос не сорвал. Шустрый, — рассудил Петька в горделивом восхищении и задумчиво выудил из-под стола нечаянную четвертинку.

— За мальца надо. — Петька был краток и разлил, не произнося лишних слов.

Шмырев, поймав себя на том, что вроде плошает от затянутости неразбавленного молчания, встрепенувшись, подтвердил, что малец, конечно, мировой и, дескать, по батькиной стезе выйдет прямо в трактористы.

— Трактористом ли, нет — хрен его знает, — Петька насупился, упрямо глядя куда-то поверх стакана. — Но от себя, слышь, не отпущу… — здесь смолк Петька Федякин, утопая в своем; молчал Шмырев, слушая, как ширится и плывет в голове волна беспечного голубого раздолья, подтвержденного последним тостом; где-то за стенкой, дребезжа и срываясь стершимся механическим голосом, прокуковало неразборчивый вечерний час.

У Шмырева, однако, образовался свой, вольный отсчет времени, где было просторнее каким-то его разбежавшимся думам — насчет того, почему бы не отпустить мальца, как вырастет, на все четыре.

— …Он ведь не первый у меня. — Петька громко закашлялся, растворяясь на время в табачных туманах. — У меня ить старшой сын есть, Володька… — Федякин обеими руками неловко сгреб стакан и вдавился локтями в стол, быть может желая опереться, заглядывая Шмыреву в глаза и будто виноватясь этим своим признанием, не имея внутри какой-то нужной опоры и уверенности. — Он ведь, Володька, есть… где-то. А вроде как и нету его… С армии вернулся — ни денька дома не побыл. В Питер его понесло, там и девку взял, женился. На стройке теперь работает… Я ведь его домой звал христом-богом: квартера у нас двукомнатная. Он отписал: «Чего, говорит, я, старшина Черноморского флота, буду в этом вашем совхозе делать? На што глядеть? На кого?.. Ответьте, батя, в письменном виде». Я ему ответил… Все-о ответил, — провел Петька тихо, с подрагивающей хрипотцою, незаметно для себя раскатывая по столу гремучий стакан.

Он примолк, в медлительной сосредоточенности перевернул беспокойный стакан и, послюнявив папиросу, прилепил к донышку, разглядывая вблизи этот не то факел, не то фабричную трубу.

За стеной басисто заревел ребенок, убедительно заполняя тишину фактом своего неповторимого на земле существования.

— …А этого уж… не отпущу. — Петька яро вдавил в дно стакана торчащий окурок плотным медвежьим нажимом, отчего пискнул паркет под столовыми ножками, и Шмырев, отдельно блуждающий мыслями где-то от деревни к городу, понимал, что, похоже, не отпустит в самом деле. — …Да ведь и то, куда там, — вздохнул Петька. — Убегет. Силком, как видно, не удержишь. А кто его знает, какая там жисть-то впереди… Может, сызнова, задрав портки, на деревню побегут, а? — Петька по-бабьи припал щекой на руку, затаив про себя хитринку либо слабую, какую-то недоверчивую надежду. — Может, это, как его… обратно на природу?.. Природа — она пока еще кой-где сохранилася… Может, как грани-то сотрут, и ее под горло? Шестидесятиквартирными засеют квадратно-гнездовыми… Комплексное решение всех проблем. Куды ж, скажи, усталому человеку вернуться?! К чему припасть, скорбя поздней слезой?.. — Петька затосковал, выпучив глаза и важнее осанившись на табуретке от появившейся возможности высказаться грамотно и сокровенно.

Было видно, как долго носил Петька Федякин свое сомнение и беспокойство, как резче вглядывался в жизнь, успевая исправно крутить баранку и нажимать нужные рычаги, хотя половина его теперешней жизни проходила сравнительно спокойно на пятом этаже дома с почти городским «конфортом», в присутствии любящей жены, Почетных грамот и большого телевизора на голенастых ногах…

— …Ну чего, Сашка, а? Чего жмуришься, вроде как сомневаешься… Вернутся, увидишь вот. Прибегут… Их колбасой да кином захватило, удобствами — ну, это там понятно: дело молодое и резонное. Они теперь сопливые — грамотные, их теперь агитками во заманишь! — Петька громыхнул в стол убедительным кукишем. — Они там, в городе, бока набалуют — их обратно-т на деревню хрен пропрешь… Но погляди от: чтоб молодь оставалась, надо, чтобы это всякое вещественное тут, при земле, было. А кто его сработает, коли бегут?! Бабка твоя, Паша? Или, может, шефы ваши сработают?..

Кто там должен сработать, Шмырев по совести не знал, не успевая даже следить за разгулом федякинской мысли; Петька тоже примолк, оглушительно чувствуя, что въехал куда-то не туда и теперь катается вкруговую.

— …И вообще — что говорить… Непорядки в международной обстановке, — продолжал он менее убедительно, теряясь от неожиданной емкости темы. — Мы все тут в глубине, ну и вроде как в стороне… Но газетки, между прочим, тоже почитываем, — Петька ехидно повертел у шмыревского носа желтыми от табаку пальцами. — И кое-что про себя кумекаем… Дак что? Нешто мы посторонние?! — Петька свирепел, незаметно для себя привставая и двигая коленками скрипучий стол от одного подозрения, что его могут отодвинуть от главных вопросов. — …Мы все тут понимаем; тяжесть зарубежной политики и трудности внутри и снаружи… Отчего по совхозу пятый год падение надоев? Ето, думаешь, племенное стадо?! Думаешь, не вижу, как у ей, у животины, по весне глаз мутнеет от соломы?.. Баба моя говорит: «Мне коровы стыдно, хоть она тварь бессловесная: взгляд у ей дюже чувствительный…» Ты бы, отвечай, потянул на соломе?! Арапы тоже мне… — отвернулся Петька, устав грозить пальцем. — У нас, Сашка, на земле делов еще куды как много…

Петька снова подпер рукою заметно потяжелевшую голову, что означало теперь хорошую тайную мечту, и строго посмотрел сквозь Шмырева далекими нездешними глазами.

Шмырев, по каким-то направлениям имевший разногласия, спорить не захотел, беспокойно поймав себя на том, что потерял счет захваченным беседой часам; отыскав глазами будильник, он удивился краткости времени в трезвом натуральном масштабе и решил, что ему пора.

Распрощались за дверью, от которой тянуло еще теплом, разопревшими сапогами, пеленками и забытым в сковороде жареным луком.

Жена Нюрка совсем по-городскому брякала в кухне блестящей посудой, нянькая между делом звонкого федякинского младенца.

Петька шумно вывалился на гулкую площадку, не прекращая разговора, будто спешил договорить самое нужное; на лестнице вдруг растерялся, в замедленном хмельном недоумении шлепая Шмырева по плечу, и бессловесно, в который раз с нерасчетливой силой тискал занемевшую шмыревскую руку.

— …Вдругорядь заходи. Я еще… мы не договорили. Я в Урядках буду. Меня там, Саш, всякая собака знает… Ты з-заходи. Тока не обманывай, слышь? Мне с тобой поговорить надо…