Днем солнышко сияло ярко, но щеки едва чувствовали еще слабенькое тепло. Хотя стояли морозы, жители города уже перешли на весеннюю форму одежды. До поздней ночи во дворах не смолкал гомон детишек — они спешили накататься на санках, так как зимой кататься было нельзя из-за сильных морозов. Открылся городской каток. В воскресенье здесь проводились мотогонки на льду.

В такую погоду никто не хотел сидеть дома — каждый норовил выбраться на улицу. Мы с Галей в один из выходных дней поехали в аэропорт Валёк. Добрались до него на автобусе, вышли и пошагали по снежной дороге туда, откуда взвивались в небо маленькие оранжевые самолеты, с надписями на борту «Полярная авиация». Они развозили по всему Таймыру почту, врачей, порох, газеты, соль, пассажиров… Зимой АН-2 были обуты в лыжи, а летом они поднимались с поверхности реки Норилки на понтонах. Они так и стояли в летнее время у причалов, словно лодки с крыльями.

Но была еще зима, и самолеты катались по снегу.

Вдали расстилалась огромная белая тундра. Такого белого снега не бывает нигде, только на Севере. Здесь приходилось в весенние дни носить очки. Без очков можно было ожечь глаза, нахватать «зайчиков» и потом два дня лезть от боли на стенку, прикладывать к глазам тертую картошку или мыть их крепким чаем.

Что и мне однажды пришлось делать.

Весна приносила много хлопот жителям северного города. Не было такого года, чтобы в это время не потерялись в тундре какие-нибудь мальчишки. С приходом теплой погоды неугомонное мальчишеское племя пускалось в полярные исследования. Они брали с собой еду и шли в тундру. И как только ни пугали их родители волками и медведями — они ничего не боялись.

Каждую весну обязательно по радио объявляли, что «в тундре потеряны три мальчика в возрасте двенадцати лет». Всем геологам, охотникам и туристам надлежало смотреть внимательно. Над белым безмолвием порхали вертолеты и «Аннушки», они обшаривали полуостров и, как правило, находили детишек в каком-нибудь охотничьем балке́… Привозили их в город, именно сюда, в аэропорт Валёк.

Здесь было красиво. Маленькие озера украшены ледяными хижинами, которые переливались на солнце всеми цветами радуги, и трудно было поверить, что все это сотворила природа. Мне говорили, что эти ледяные беседки образовались в сильные морозы, когда озера, не выдержав ледяного давления, взрывались, а вода, вырвавшись на поверхность, моментально замерзала.

Мы с Галей гуляли долго. Добрались до совхоза, где рыбацкие баркасы стояли на берегу, ожидая навигации. Возле самолетов лежали понтоны — их шпаклевали и красили.

Около профилактория стояла металлическая клетка с огромным бурым медведем. Мохнатый пленник лениво ел конфеты, которые ему бросали гуляющие.

Вестибюль профилактория был похож на сказочный тропический сад. Здесь в больших кадках произрастали пальмы, кактусы, фикусы, лимоны… В этих кущах под потолком порхали птицы. Они весело чирикали, и Галя сказала:

— Красота-то какая! Как на материке…

— Какая же красота! Что здесь хорошего? — по своей привычке к пикировке проворчал я. — Птицы как птицы. Им тут больше и заняться нечем, как порхать да чирикать… — Но на душе у меня было хорошо. Мне даже самому показалось, будто я смогу подняться к птичкам и вместе с ними почирикать о нашей северной жизни.

— Мне кажется, — сказала Галя, когда мы вышли на улицу, — что я не смогу жить нигде, кроме как здесь. Пусть тут такая зима, но зато мы умеем ценить весну и лето по-настоящему. Понимаем птиц и запах ландыша…

— …который ездим нюхать за пять тысяч верст, — вставил я. — Глупости все это. Сентиментальности. — Но сам ощущал примерно то же самое.

На Первое мая температура в городе была двадцать семь градусов ниже нуля, но солнце сияло, как начищенное.

В эти дни женился Сашка. Мы были приглашены на свадьбу. Расписывались они двадцать девятого, а саму свадьбу перенесли на второе мая, в рудничную столовую.

На эстраде толпился оркестрик и что-то наигрывал. Саша и его красавица Лида были в свадебных нарядах, на столах стояли цветы. Рудничная столовая не уступала по размерам ресторану, да и внутренняя отделка была вполне прилична.

Собрались все молодые рудокопы. Произносили стандартные тосты, прогнозировали кучу детишек, приводя в пример нашего Петра, кричали «горько!»… — и мы с Галей выбрались с рудника только в два часа ночи. Пришлось вызвать такси.

Остальная молодежь осталась гулять до утра… Видно, плясали они и весь следующий день…

Третьего мая мы на рудник не поехали, а просидели дома за телевизором. Я как-то уже успел привыкнуть к своей новой квартире, а без Гали и жизни себе не представлял. И хотя мы с ней постоянно цапались, но уже не могли и дня прожить друг без друга.

Четвертого у меня вновь был выходной день, и мы поднялись бы часов в двенадцать, если бы не резкий звонок за дверью.

Я набросил на себя какие-то тряпки и пошел открывать.

На пороге стоял новобрачный Сашка. Он был встревожен и без шапки.

— Что случилось? — спросил я.

— Подожди… Дай отдышусь! — сказал он.

— Ну проходи, раздевайся.

— Кого там черт принес с утра пораньше? — крикнула из комнаты Галя.

— Сашка притащился, — ответил я.

— С женой?

— Без…

— Дай попить, — потребовал Сашка.

Я проводил его на кухню, напоил, усадил на табурет и спросил:

— Ну, что там у тебя стряслось?

— Она меня обманула! — вскрикнул он.

— Как так? — я вытаращил глаза.

— Она, понимаешь, с кем-то еще до меня… А корчила из себя недотрогу…

— Понимаю, — кивнул я. — И что же ты?

— Кажется, я ее ударил.

— Хорошенькое кино! Ну, а она?

— Убежала в общежитие.

— Эх ты! Эскимо на палочке. Ведь ей же бежать отсюда придется… Галя, выйди на минутку…

— Да не кричи ты!.. Что мне-то делать?

— Застрелись, — посоветовал я.

— Мне не до шуток.

— А что? Берешь ружье и — бах.

Вышла Галя.

— Привет, — сказала она Сашке. — В чем дело?

Сашка молчал. Я стал рассказывать сам.

— Идиотизм! — перебила меня Галя. — Да я бы…

— Постой, не бранись, — сказал я. — Надо их помирить.

— Нет! — вскинулся Сашка. — Не могу. Если даже я и прощу, что это будет за жизнь…

— Если он простит! — завелась Галя. — Осёл! А ты подумал о том, что она может тебя не простить? Я бы лично не простила. Не буду я их мирить. — Она повернулась ко мне. — Да он ее всю жизнь будет попрекать, изверг!..

— Я… я… как к самым близким пришел, а вы… — Сашка уронил голову на стол и захлюпал.

— Все, — махнул я рукой, — готов. — И увел Галю в спальню, а там с трудом уговорил ее сходить к Лиде в общежитие, на разведку.

Когда она ушла, я сказал Сашке:

— Вот что, старик. Поезжай-ка ты в отпуск. Проветри мозги. Может, поумнеешь. По себе знаю. А пока давай выпьем. За что бы только? А, давай за будущее…

С приходом полярного дня Север ожил.

В тундре появились бурые пятна земли. Бежали зеркальные ручьи по городу — огромные сугробы таяли на глазах. Солнце светило круглосуточно. Днем оно стояло высоко над городом, а ночью багровым шаром катилось по зеленым крышам спящих кварталов, окрашивая окна в красный цвет.

Еще в ложбинах и на покатых горах можно было бегать на лыжах, а внизу зеленела трава.

В конце июня, как только тронулся лед на Енисее, я собрался ехать на материк. Гале предстояло сдать кое-какие хвосты в институте, и мы с ней договорились встретиться в Москве десятого июля. Она собиралась лететь самолетом.

Сам я, не достав авиабилета, решил добираться до Красноярска пароходом, а оттуда — на поезде.

По расписанию на линии «Красноярск — Диксон» курсировало несколько пароходов, но я взял билет на дизель-электроход «Антон Рубинштейн». Он отходил из Дудинки двадцать шестого июня.

Мы подъехали к перрону в тот момент, когда длинный поезд плавно трогался с места, не оставив нам и минутки для прощания.