— Тише топай! Спит же человек.

— А я и не топаю, — ответил другой шепот.

— Шел бы лучше на кухню.

— Я знаю этого парня.

— Ну и что?

— Он на нашем руднике работает. Забойщик с шестого участка, из бригады Еремина… Я его часто вижу на спуске.

— Тише ты!

— Молчу-молчу… Давай лучше выйдем… — Дальше шепот стал невнятен.

Я приподнялся и осмотрелся. Чужая комната. На часах, освещенных отблеском уличного фонаря, девять. А мне надо было встать в половине шестого!

Схватил шубу, сунул ноги в унты и выскочил в коридор.

— Куда? — спросила там меня Галя.

Я ошалело, со сна, взглянул на нее, на пожилого мужчину в спортивном трико и буркнул:

— Куда-куда! На работу… Проспал, а ты не разбудила!

— Сиди спокойно, — сказал мужчина. — Во вторую смену выйдешь. Тебя сейчас все равно под землю не пустят — руда идет.

— Это мой отец, — пояснила Галя, кивнув на мужчину.

— Ясно, — сказал я. — Очень приятно.

— Мы знакомы, — сказал отец. — Садись к столу, как там тебя?..

— Гришка.

— Это ты, что ли, в Медвежьем жил?

— А вы откуда знаете?

— Про тебя весь рудник знает… Чудачишь?

— Все нормально, — возразил я.

— Галка, сообрази-ка нам перекусить.

— Не командуй!

— А я и не командую, — обиделся Черняев. — Чего злишься? Совсем от дому отбилась. В берлогу залезла. Приходи да и живи тут по-человечески. Всем места хватит.

— А мне развернуться хочется…

— Ты и так разворачиваешься — успевай только наклоняться, — вздохнул отец. — Вот ты и возьми ее замуж! Жизни от нее не будет.

— Не возьму, — сказал я.

— Возьме-ешь!

— Возьме-ешь, — подтвердил отец. — От нее никуда не денешься. — Он помолчал, потом спросил: — Что же с вами делать?!

— Ничего не надо, — сказал я. — Мне надо только взять ключи от квартиры, и мы уйдем.

— А где квартира-то? — спросил Черняев.

— На Нулевом пикете…

— Мда… Далековато. Живите здесь.

— Не люблю стеснять других, да и сам стесняюсь, — ответил я.

— Я с ним, — заявила Галя.

— Знаю, — сказал отец. — А может быть, я пойду в Гришкину квартиру, в старый город?

— Зачем? — удивилась дочь.

— Я на Нулевом пикете прожил десять лет, и на работу оттуда ближе.

— Извини, отец, оставайся здесь. Мы хотим иметь свое.

— Где мой ром? — спросил отец. — Только что здесь стояла бутылка. Как пришла — ничего не найдешь!

— Вот твой ром — только Гришка не пьет.

— Это правда? — спросил Черняев.

— Пью, — сказал я, — но запоями.

Он налил две рюмки.

Жить мы стали в старом городе. Квартира оказалась вполне нормальной, изолированной, даже с ванной. Только далеко от центра, около завода с плавильными печами.

Мы привезли из барака на санках телевизор, кровать, Галя перетащила кое-что из дому, и квартира стала похожа на нормальную обывательскую без малейшего намека на романтику. Только в прихожей висели огромные оленьи рога, но и те были обгрызаны леммингами.

Как-то Галя принесла от отца большую фотографию мальчугана лет трех, повесила ее на стену и пояснила:

— Это мой сын. Юрик. Я тебе не говорила?

— Нет.

— Вот — говорю.

— Ясно. А где он?

— На материке… Я его летом хочу привезти сюда.

— Привози, — согласился я. — Мне не жалко.

— А ты не будешь его обижать?

— Привезу с рудника самоспасательный ремень, и — только держись!

— За что?

— Авансом.

— А хочешь — мы еще одного родим?

— Рожай. Мне-то что.

— Как это «мне-то что»?

— Не я же буду рожать!

— Не ты, — согласилась она. — А воспитывать?

— Тоже не я. Рожай и воспитывай — с меня рудника хватит.

— А ты поросенок! Как я двоих прокормлю?

— Прокормим. Не беспокойся.

— Ну, я тогда рожаю?

— Рожай… Только если ты летом собираешься на материк, как с животом поедешь?

— Нормально поеду, как все женщины ездят…

В середине февраля с соседнего рудника «Медвежка» приехал Саша. Он ворвался ко мне, как в собственный дом, и заблажил:

— Я солнце видел! Со-олнце!

— Врешь! — не поверил я.

— Точно! Вот такусенькое. Едва высунулось из-за горизонта и опять туда…

— Галка! Ты слышишь, что этот полоумный бормочет?!

— Слышу-слышу, — отозвалась она радостно.

— А вокруг него — ореол… большой такой. — И Саша попытался изобразить руками солнечный ореол.

Было весело. Зима пережита. До тепла еще ох как далеко, но с этого дня можно ежедневно видеть настоящее солнце, а не любоваться с тоскою на ультрафиолетовый фонарь в рудничной бане. Начнет прибавляться день, а в апреле ночь растает, словно лед в комнате, и наступит сплошной свет.

Еще предстояло пережить самые сильные ветра и вьюги. Но солнце! Кто не жил на Севере — тому трудно понять, какой это радостный день. Аборигены этот день отмечают как начало нового года — солнце пришло! Хейро! Скоро возвратятся олени из-за гор, оживет тундра, выпорхнут белые куропатки и голубые песцы выйдут на охоту. Хейро!..

С появлением первого солнца легче работается и веселее дышится. В первые дни этого северного праздника не хочется сидеть дома, а тянет выйти на улицу, пройтись по проспекту, заполненному счастливыми горожанами.

— Я предлагаю по такому поводу посетить ресторан! — предложила Галя.

— Великолепно! — поддержал Саша. — Я вас там познакомлю со своей невестой.

— Так ты что? Жениться собрался?

— Женюсь.

— Что же ты молчишь, хитрец!

В конце февраля на руднике сказали, что меня спрашивал какой-то мужчина. Я насторожился — спрашивать меня было некому. Но время еще было, и я вернулся в нарядну́ю.

У окна, в коридоре, стоял Петя, отец-герой.

— Здравствуй, — обрадовался он мне. — А я тебя искал. С трех часов всех спрашиваю…

— Решился?

— Да… решил к вам.

— А что раньше не приходил?

— Боязно было… Шутка ли — под землю лезть! Да и жена все не пускала. А я ей говорю: ведь там работают же люди!

— Ну и правильно! — воскликнул я. — Пошли.

И мы вошли в нарядну́ю. Там я рассказал о Пете начальнику и бригадиру, и они решили принять его учеником забойщика, в обход инструкции, которая категорически запрещала принимать в забойщики без двухлетнего подземного стажа. Но для Пети сделали исключение — бригадир согласился на то, что взрывные работы в будущей Петиной камере будут проводить другие.

— Я буду стараться, — заверил Петя, смущенно краснея. — Честное слово!

— Ну, иди и старайся… Пронин будет твоим учителем, раз уж он привел тебя.

Я похлопал большого Петра по плечу и сказал:

— Оформляйся быстрее.

Март разразился сильными ветрами. Но зато мороз пошел на убыль, и ниже тридцати пяти столбик термометра уже не опускался. Галя изредка ходила в институт, — ей удалось восстановиться. Она была уже в интересном положении…

Сам себе я врал, что мне будто бы все равно. Просто это мой ядовитый язык говорил все поперек. На душе же разливалось тепло от мысли, что в моей подруге зарождается жизнь. А во сне часто видел мальчишку, гоняющего в футбол. Наяву же сильно беспокоился о Гале:

— Ты не шляйся по улице-то! — ворчал я. — Вон какой ветрище! Вмиг сдувает с ног… Сорок метров в секунду — по радио передавали.

— Не трусь, — отвечала она мне. — Я теперь тяжелее, и меня не так-то просто сдуть, а во-вторых, рожать буду я, а не ты.

— Вот поэтому и говорю тебе. Если бы я — тогда можно было не беспокоиться. А ведь у тебя голова совсем не работает… Не понимаешь: что можно, а что нельзя…

Догадывался я, что Галя понимает, что кроется за моей грубоватостью, поэтому и ворчал еще пуще, а она только хохотала.

Через несколько дней на участок явился Петр. Он принес в узле спецовку, и мы с ним направились под землю. Я был горд, что веду нового человека в наше подземное царство. Показал ему в раздевалке свободный шкаф, потом рассказал, как надо облачаться в рабочее, чтобы не мешало, и мы двинулись на спуск.