— Мы скоро расстанемся, — возражал я. — А то потом тебе и в загс захочется.

— Фигушки, — парировала она. — Меня не так-то просто выгнать!

— А я сниму комнату и тебе адреса не дам, во! — И показывал ей язык.

— Узнаю! Найду! Не беспокойся, — в той же полушутливой манере угрожала она.

Стекла окон замерзли, и сквозь толстый лед ничего не было видно. Возвращаясь с работы, я от дороги минут десять топал по глухой черной тропе, ежился от крепкого мороза и всякий раз дивился — как могли здесь, в этих диких местах, поселяться первые люди! За коротенькое лето выстроить избушку, запастись дровами и — жить! Тут и стойбищ-то поблизости нет — долгане расселены где-то в стороне, и отсюда до ближайшего селения верст сто… Мне и то достается, хотя живу я здесь с заботливой женщиной. И магазин есть. Пусть не рядом, но есть же. Да и в городе можно все купить. Только я давно уже отвык таскать сумки со всячиной.

На описание ущелья в декабре художнику не потребовалось бы палитры вообще: зимняя картина состояла бы из сплошной черноты — не знаю только, какими красками передал бы он лютый мороз, от которого плевок на лету застывает в ледышку, а сигарета примерзает к губам.

— С получки купишь телевизор, — приказала мне Галя, — а то я тут погибну с тоски.

— Похороню, — успокоил я.

— Но я еще очень мало жила! — возразила она.

— В таком случае телевизоры надо искать в других местах, — ответил я ей. — Мне лично он так же необходим, как слону насморк.

— Все порядочные люди смотрят вечерами передачи!

— Порядочные люди не живут в бараке, занесенном снегом.

— Нормальные люди не живут, как бирюки! Даже в бараках. У всех есть телевизоры.

— А я — псих, ненормальный! Заявляю это вполне серьезно. Берегись…

Она сидела на кровати и как-то несерьезно спорила. Возможно, мы оба принадлежали к тем, кто, единожды обжегшись, дует на все. Оба мы не были откровенны — не говорили о нашем прошлом. Не загадывали вперед. Так, случайные попутчики. И все. Я бы ее давно спровадил, но из-за сильной усталости после работы, из-за мощного мороза никуда не хотелось идти, не было желания искать развлечений. А сама она никуда не уходила. Не мог же я ее просто вышвырнуть. «Да и что я буду один делать, в таком бездонном ущелье! — думал я в иные минуты. — Собаки и те — хоть и грызутся, но вместе держатся…» И я решил подождать до весны, а там видно будет. Может, ей и самой надоест этот добровольный плен.

Галя сидела на кровати и внимательно смотрела в книжку. Но не читала. Прошло несколько минут, а страницы не листались — наверное, она о чем-нибудь думала.

— Гриня! — вдруг позвала она и отбросила книгу.

— Ну, что тебе?

— Поедем привезем мои тряпки?

— Зачем?

— Но не могу же я ходить в одном и том же…

— А ты и не ходишь, а лежишь да читаешь. И вообще, чем меньше на женщине одежды, тем она красивее.

— Дурак ты неотесанный!

— Уговорила. Бери мою тельняшку и щеголяй. Она теплая.

— Давай хоть приемник купим?

— Ты громче любого радио… Ты мне и без приемника надоела, как…

— А ты мне?! Ты не надоел?.. Да я же в твоей хибаре забыла, что такое баня. Во сне снится веник березовый.

— А кто тебя держит? Обувайся и айда.

— И не собираюсь.

— Ну и живи.

— Ну и живу. Не цепляйся к слову!

Мы уткнулись каждый в свою книжку. Потом мне читать надоело. И я принялся завираться:

— Послушай, как поет ветер! Как стая крокодилов, заплывшая нечаянно в Ледовитый океан; свищет, словно подвыпивший соловей; воет как дровосек, хвативший себя топором по ноге; визжит, как старый трамвай на несмазанном крутом повороте; вякает, как мешок с кошками, на котором тренируются боксеры…

— Эх ты, сочинитель! — воскликнула она и прижалась ко мне.

Я погладил ее по голове и сказал:

— Только ничего не воображай! Вообще, я не люблю вашего брата: визг-писк, а проку — ноль.

— А у меня брата нет, — подыграла она. — Расскажи еще что-нибудь. — Подобрала коленки и, устроившись поудобнее, приготовилась слушать.

— Ну так вот. Оттопырь ухо — приступаю, — предупредил я. — Слушай: жили-были дед и баба. Было у них три сына. Один — умный, второй — хоккеист, а третий — Гришка-дурак. И поехал однажды этот Гришка из отпуска на Север… Плывет на большом пароходе — волны так и лезут на палубу, хотят смыть даже с его мостика капитана. Холодно. Мурашки толпами маршируют по спине. В ресторане ничего не осталось, кроме шампанского и прошлогоднего печенья… Пассажиры качаются по палубе: едят валидол — валерьянкой запивают… Цыганка ходит по салонам — гадает: кто потонет, а кто доплывет… На корме танцы. Играют фокстроты… Вдруг подходит к Гришке прекрасная царевна, лет двадцати пяти…

— Фу! Врешь ты все!

— Вру… Ладно, больше не буду. Слушай дальше: подходит к Гришке-дураку цыганка и говорит: несчастный ты человек, Гриша, но очень скоро найдешь ты свое счастье в казенном доме, под звуки музыки, по колено в вине… Только хотел он спросить ее, что за такой-сякой казенный дом, как цыганка прыг за борт и в табор. Приехал Гришка из отпуска в свое имение и решил дать обед одному красивому князю, что жил в столице… И вот она объявилась, в красном хитоне, с жемчужными глазами, которые, словно лазер, жгли занавески на окнах…

— Врешь! — крикнула она.

— Вру… — признался я. — Так что ж тебе надо?

— Пойдем-ка лучше в магазин.

— Сиди дома — я один схожу. Замерзнешь.

— Я тоже хочу!

— Дура! Там такой мороз, что кошки мерзнут на бегу. Между прочим, сегодня вылез из шахты — гляжу, объявление висит, кто хочет, пусть зайдет в рудничный комитет, есть комнаты в старой части города… Может быть, мне получить?

— Конечно! И на меня тоже.

— Ты мне — никто.

— Тогда давай распишемся!

— На-чи-нается! Бегу в загс и спотыкаюсь от нахлынувшего счастья.

— А почему бы и нет, Гриня? Я же хороший человек. Как жена — образец. На меня надо молиться!

Она висела на моем плече, но я ее не отталкивал. Мне было приятно тепло живого существа в этом склепе из камня и льда.

— Я буду встречать тебя с работы и воспитывать детей.

— У меня их нет.

— А я тебе нарожаю.

— И куда детей — в эту конуру?! Мы с тобой живем здесь потому, что — юные романтики. Нам простительно. А дети? С них же надо каждую муху сдувать!

— Тебе дадут квартиру.

— Вот еще! Новую квартиру я не позволю детьми заполнять! В новой квартире я буду отдыхать, лежать на диване, купаться в ванной… И вообще!

— А без детей тебе ничего не дадут, понял?!

— А я и в бараке проживу — мне здесь нравится. Горы, мороз, ветер, дальняя дорога…

— Давай купим кровать!

— А что? Тебе эта не нравится?

— Это не кровать, а борона какая-то! Тут шесть пружин торчат, и все на моей стороне!

— Ну, купи.

— А как я ее довезу?

— Наймешь вездеход — и привезешь…

— Новую кровать — в такую нору?! Ни-ког-да!

— Ох и зануда же ты! А еще говоришь, жениться на тебе! Да я повешусь на третий день медового месяца… То ей — кровать, то — «ни-ког-да»! Ладно — считай ребрышками пружины…

Вдруг в дверь кто-то бешено заколотил.

— Кто это?! — встревожилась она.

— М-м-м… Черт его знает! — Я тоже вроде бы испугался. Живые люди здесь не ходили. Медведи спят. Олени с волками ушли на юг…

Я высунул голову в коридор и прокричал страшным голосом:

— Кто-о!!!

— Открывай, — пробубнил кто-то жалобно.

Я открыл.

В коридор вползло какое-то чучело, дрожа и стуча зубами.

— Входи в комнату, — сказал я чучелу. Оно вошло, расстегнулось — под шубой и намордником оказался Саша. — Сашка! Черт! И надо тебе было тащиться, мог бы запросто околеть!

— Я в гости. Попить кофейку, поесть… На дармовые обеды я, бывало, и еще дальше ходил…

— Дальше не бывает… Галя, я его пока задержу, а ты припрячь-ка съестное, что успеешь… Он, оказывается, не к нам шел, а потрескать бесплатно.