— Едем ко мне, — заявил я решительно.

— Придется, — согласилась Галя. — Не могу же я такого пьяного бросить на улице… Чего доброго в вытрезвитель попадешь.

— Я? Кого! Меня?! В вытрезвитель? Да я как стеклышко!

— Тогда застегнись, стеклышко.

— А мне, может быть, жарко! Я с материка приехал! На дворе два градуса жары, а ты — «застегнись»! — Я размахивал руками, призывал в свидетели прохожих.

Потом мы зашли в магазин и купили там еды и питья, так как дома у меня ничего не было. Галя договорилась с водителем «газика», и мы поехали за город, ко мне.

Машина шла около часа, и я успел немного вздремнуть. Галя меня растолкала и спросила:

— Долго еще ехать?

— А мы уже проехали, — сказал я, приглядевшись. — Надо назад, по этой же дороге… Тут недалеко.

Машина развернулась. Я старался показать издалека, где мой дом, но Галя ничего не видела и все время спрашивала:

— Где? Там же ничего нет…

Машина остановилась, мы выбрались на дорогу и двинулись к моему бараку.

В бараке никто не жил. Он стоял у подножия горы. Безобразные его окна были заколочены досками.

Мы нырнули в дверь, попали в длинный коридор, в котором раньше жило бесчисленное множество бездомных собак. Я чиркнул спичкой, отыскал ключ за рваной обшивкой двери и открыл замок.

— Прошу! — пригласил я ее широким жестом.

Она вошла и стала беспокойно озираться в темноте. Я включил свет и свалил еду и все остальное на кровать…

Сюда я переселился в конце года. Мне тогда было все равно, где жить. Мы развелись, и я ушел. До переселения сюда я три ночи спал в гардеробе рудника, одну ночь — в каком-то подъезде. А потом, шатаясь в тоске по горам, вдруг увидел, как из-под снега клубится пар. Я разгреб снег и увидел строение… Мне оно понравилось — здесь меня никто не мог найти, а этого-то мне и недоставало в то время… Когда я ночевал в гардеробе, меня жалели технички и поговаривали между собой о моих прошлых отношениях с женой. Ругали ее и хвалили меня — от этого хотелось повеситься. Слух о моей беспризорности добрался до наших ребят, и все горняки стали гостеприимно звать к себе. Но я нашел барак в тундре! Тут я жил спокойно недели две, а потом ко мне заявилась комиссия от профсоюза. Комиссия покачала головами и решила поставить меня на срочную очередь для получения жилплощади. Я их выгнал с нехорошими словами. И конечно, был не прав. Они же ко мне по-человечески. В конце концов, не выдержав круговой заботы, я взял отпуск и укатил на материк… И вот — вернулся.

— Ну как? — спросил я Галю.

— Отлично, — сказала она без энтузиазма, осматривая мою конуру.

— Тогда можете раздеваться — здесь тепло… Мой дом — ваш дом, — сказал я, копаясь в кухонном столе.

Надо было отыскать чайник и согреть кипятку.

— Извините, но насчет закусона у меня ничего, к сожалению…

В столе попадались лишь высохшие корки хлеба, половинки лаврового листа, одна макаронина, две распечатанные банки какао…

— А это что? — кивнула она на свертки и стала убирать их с кровати. — Обойдемся. Я знаю, что шахтеры — бездомовники. Разбрасываете свои рублики, как бумажки, направо и налево. Кутилы.

— Солить их, что ли? — хмыкнул я.

— Глупо вы рассуждаете! Извините.

— Я вообще не люблю рассуждать. Моя бывшая жена хорошо рассуждала — я от этого до сих пор смурной.

— А ты был женат? (Ну на «ты», так на «ты»).

— Десять раз.

— Да-а?! Хорошенькое дело!..

— Но мне не понравилось. Она, вернее, они все на меня кричали.

— Значит, заслуживал.

— И сейчас заслуживаю, но кричать на меня уже некому… И вообще, не люблю умных разговоров: от них рано лысеют. Лучше стряпайте закуску, и мы опрокинем с вами по стаканчику этого отличного вина.

Взор мой постепенно прояснялся. Теперь я мог как следует разглядеть, кто это топчется в моей комнате. Это была девушка лет двадцати трех, с большими темными глазами, худенькая, в длинном осеннем пальто. Тонкие пальчики то расстегивали, то застегивали пуговки. Она была совершенно трезва, и мне вдруг стало стыдно. Чего паясничаю?

Наконец-то она скинула с себя пальто и спросила:

— Долго будешь в куртке ходить?

Я послушно разделся. Сел к столу. Галя приготовила закуску — почистила апельсины и открыла банку маринованной свинины. Мы выпили, и я решил:

— Больше пить не будем. А то уже в животе черно. Раздевайся, туши свет и ложись.

— Вот как?! — спросила она.

— Только так.

Она помолчала, потом решительно сказала:

— Только уж если я разденусь, выключу свет и лягу — это будет надолго…

— Ясно. Живи, если нравится. Мне не жалко.

Она засмеялась и скинула сапоги.

Три дня промелькнули, как один. Утром мы поднимались поздно. Я выбегал на улицу прямо в трусах — в этих краях даже птиц не было. Даже приблудный пес Норд и тот сбежал, пока я был в отпуске. Мы были здесь одни, в горах, на ярком снегу.

Пока я обтирался снегом, она готовила завтрак. Мы садились за стол, потом читали книги и почти не разговаривали.

Ближе к вечеру шли, утопая в снегу, в магазин за два километра. Там брали все, что надо и не надо, и навьюченные возвращались домой.

Галя обжилась в моей комнате, перестирала наволочки, проморозила их, выгладила, для чего мне пришлось купить таз и утюг. Она отыскала рядом еще одну комнату и приказала мне пробить в нее дверь. Я обследовал комнату и тоже пришел к выводу, что в двух жить удобнее.

Мы больше не выпивали. На завтрак у меня появились горячие блюда — раньше я по выходным ходил голодный до тех пор, пока не выберусь в город и не наткнусь на какую-нибудь столовку.

Галя на меня покрикивала, заставляла мыть руки, выносить мусор, не разрешала курить натощак, а я хоть и посмеивался, но делал все, что она приказывала.

В понедельник утром я привел себя в порядок и заявил:

— Отпуск канул в Лету — мне сегодня надо зарабатывать на булку с маслом.

— Что тебе для этого нужно?

— Ничего. Я просто довожу до сведения… Мне надо только, чтобы ты помахала мне рукой, в то время когда я буду удаляться за горизонт.

— Помашу, — пообещала она.

В два часа я глубоко вздохнул, положил на стол деньги и, буркнув:

— Уйдешь — ключ положи за обшивку двери, — двинулся на работу.

Такая лютая зима пришла, что не продохнуть!

Я несколько раз обмораживал уши. Они облуплялись и становились красными, как вареные раки. С работы добираться до ущелья было удобно: прикатил автобус к руднику, сел, а где надо — вышел. А вот на работу! Приходилось подолгу стоять на дороге и ждать, пока не подойдет автобус, а иной водитель даже и не остановит «по требованию» — не заметит в темноте. Наступила полярная ночь: ходить на рудник и возвращаться приходилось в кромешной темноте. Единственным освещением было северное сияние, да и то не каждый день.

В шубе, унтах и меховых рукавицах мне было жарко. Мерзли только щеки и уши…

С середины декабря к сильному морозу присоединился ветер. Я трусил по тропинке, протоптанной мною и Галей, сунув нос в глубокий воротник, а руки — в карманы. Воротник обрастал инеем, а борода, отпущенная для утепления, примерзала к шарфу.

Я влетал в барак, хлопал коридорной дверью и принимался плясать перед комнатой, держа в руках покрывшийся инеем ключ. В конце концов Галя слышала мою чечетку и открывала дверь в комнату.

— Замерз?

— Нисколько, — бодрился я и пытался сорвать с головы шапку. Но шапка, как правило, примерзала к волосам, потому что волосы были мокрыми после рудничной бани.

Я так и сидел в шапке, и обедал в ней, пока не оттает.

Галя готовила превосходно — или с мороза мне так казалось. Ел я с аппетитом.

Она ждала меня весь день. Она не работала. Целыми днями лежала на кровати и читала книги. Книг становилось все больше; вероятно, днем она бегала в поселковый магазин, наш «микроуниверсам». Там и книги продавались.

— Вот наймем комнату в городе, тогда я на работу устроюсь, — говорила она. — А то можно погибнуть от тоски.