— Рябов Анатолий Степанович?

— Точно — я, — оробел от такого обращения Толик.

— Пойдемте со мной, Анатолий Степанович.

Пожидаев пошел не оборачиваясь. Сбоку вывернулся скуластенький с вороновой челочкой, почтительно поднял палец:

— Осень умная насальника! Ой-ё-ё-ё-ёй!

— Поглядим, — нахмурился Рябов. Он догнал Пожидаева. Тот неторопливо заговорил:

— Мне о вас сообщили по рации вчера вечером. Выехал, сказали, может, заглянет. Выходит, заглянули. Сеанс был сопряжен для них с определенными трудностями. Октябрьск ретранслировался через Приобск. Впрочем, не это сейчас важно. Шлаковата — вот в чем загвоздка. Вертолет должен был доставить вторую половину нашего наличного запаса, которую я и хотел вам передать. Но ни один борт вчера у нас посадки не сделал: очень низкая облачность, плотный туман. Первую половину запаса я вам дать не могу: ею уже закрывают трубы. Беда в том, что у пилотов на сегодняшний день вышла месячная норма времени налета. Отдыхают они в Выйгуре. Там же и утеплитель.

— Так привезти его! — сказал Рябов таким тоном, словно спрашивал: «За что тебя только умным называют?»

Пожидаев улыбнулся, мягко объяснил:

— Видите ли, прилететь или не прилететь сегодня — это их сугубо личное дело. Мы только можем просить их о любезности, не больше. Сегодня уходит наш последний эшелон — двигаемся дальше по трассе. Мы должны были сделать это неделю назад, но, к сожалению, не управились с работами. Это территория ханты. Мы ее как бы арендовали, но к началу охотничьего сезона обязаны освободить. Это приказ управления. Вон уже к нам прибыл представитель поселкового Совета Савэрка Антонов, Савелий Никифорович. — Пожидаев указал на крошечного дедушку в малице. Тот сидел на корточках, блаженно ловил изборожденным временем лицом солнечные лучи.

— Что же делать? — приуныл было Рябов.

— Безвыходных положений, как известно, не бывает, здесь выход один — просить. Наша рация ориентирована на Приобск, мы ее развернем на Выйгур, вызовем пилотов. Будем так договариваться: сюда они везут инструмент и зимнюю спецодежду, затем с вами возвращаются в Выйгур. Вы там грузите утеплитель и привозите его. Погода… — Пожидаев запрокинул голову, — благоприятствует. Если удастся уговорить пилотов, часа в три вы сможете отсюда выехать…

Неторопливый басовитый голос Пожидаева начал отодвигаться и отставать, и Толику стало казаться, это говорит тот старичок сзади — знай себе что-то бормочет. И вся эта ранняя суета проснувшейся колонны с зудением пил, стуком топоров, ворчанием моторов и незлобивой, деловой бранью теперь воспринималась Рябовым как что-то не вполне реальное. Он двигался вязко и неосязаемо.

— О-о, товарищ дорогой, да вы совсем спите, — прогудел Пожидаев и взял Рябова за локоть. — Сюда, сюда, пожалуйста… Осторожно — ступеньки… Сюда, — он положил Рябова на что-то ворсистое, пахнущее крепким табаком и одеколоном. — Вам обязательно надо отдохнуть. Вид у вас, знаете ли, далеко не образцовый…

Наверное, говорилось еще что-то, но, падая в тягучую, властную истому, Толик уже ничего не слышал. Назвать это сном было трудно. Скорее забытье, выпадение из реальности, с которой его все же связывала тонкая контрольная нить…

— Игорь Дмитриевич, Игорь Дмитриевич! — неожиданно задергали нить с другого конца.

Рябов сел, незряче уставился в оконный проем. Мутное пятно в нем постепенно сформировалось в курносое удивленное лицо.

— Вот это да! А куда ж ты начальника подевал?

— Начальника, какого начальника? — бормотал, приходя в себя, Рябов.

— Пожидаева.

— А-а-а, на рации он.

Лицо выпало из окна.

— Бегу!

— Обожди, — потянулся Рябов за сапогами, надо же, кто-то успел с него снять их. — Я с тобой, покажешь.

Пожидаева они нашли около обшитого жестью балка. Рядом раскладывал на брезенте блоки своей релейки радист.

— То сворачивайся, то разворачивайся! Где тут времени напасешься? — бубнил он себе под нос.

— Все, Володя, последний раз. — Сквозь пожидаевскую бороду пробилась улыбка.

— Игорь Дмитриевич, а как со сварочным агрегатом быть? Ведь такую дуру на руках не унесешь, — налетел курносый.

— «Кировец» я тебе выделил, найдешь на рембазе Бабенко, он в курсе.

— Нормально! — щербато обрадовался баламут. — Лечу!

— А вы почему не отдыхаете, Анатолий Степанович? — нахмурился Пожидаев, увидя Рябова.

— Да как-то не спится.

Между ними ползал радист. Он жалом паяльника чертил на песке какие-то лепестки, бормоча заклинания:

— Дуплексный режим… Первый канал… Совмещенная диаграмма направленности… На юго-запад… — Радист нарисовал на песке стрелку — Давай, берись.

Строенным усилием они довернули антенну до стрелки.

— Годится! — Володя защелкал тумблерами, залопотал в микрофон: — «Вайгач», «Вайгач», я — «Тайга». Как слышите меня? Прием. — Он подал через плечо один наушник. Рябов взял.

Сквозь треск, хруст и шорохи эфира продрался мальчишеский голос:

— Я — «Вайгач». Слышу вас хорошо. — И вопреки радиоэтике возликовал. — Володька, что ли?!

— Ну я! Здоро́во! — Улыбка отвела к ушам румяные щеки Володи.

— Как ты там?

— Законно!

Пожидаев кашлянул, Володя подобрался.

— На связь вызывается командир борта тридцать пять шестьсот сорок девять.

Радист передал микрофон с наушниками Пожидаеву. Эфир очистился, зато голос в наушниках звучал так хрипло, словно вобрал в себя все его помехи:

— Никоненков слушает.

Пожидаев поклонился невидимому собеседнику, Рябову передал сложенный вдвое листок бумаги. Толик развернул. «В комнате, где вы отдыхали, на столе лежит черная папка. Пожалуйста, принесите». Рябов кивнул, вернул наушник радисту.

— У меня к вам будет просьба личного характера, Николай Александрович, — услышал он, уходя, адресованный микрофону голос Пожидаева.

Вернулся Рябов в тот момент, когда Володя щелкнул тумблером и повесил наушники. Пожидаев достал из папки бланк, протянул радисту.

— Срочно передать в Кырьёган начальнику СМП, телефонограммой.

Простодушная физиономия радиста светилась восхищением.

— Ох и хитрый вы, Игорь Дмитриевич!

— Приходится, Володя, приходится, — развел руками Пожидаев. — Святая ложь во спасение. Пойдемте, Анатолий Степанович, — повернулся он к Рябову. — Борт будет часа через три. Пока экипаж соберется, пока заправится, плюс дорога. Сейчас мы с вами позавтракаем, а потом, хотите вы этого, батенька, или не хотите, спать вам придется — насильно уложу. И не забудьте высушить одежду, которую в кабине бросили. Не лететь же вам в этаком великолепии. — Пожидаев потеребил полу Гриш-Мишиного тулупа. — В Выйгуре подзагостились два моих стропаля. Вы их найдите, мобилизуйте на погрузку и возвращайтесь вместе с ними. Хорошо?

У МИ-6 звук более низкий и основательный, чем у «восьмерки». Та-т-та! — неутомимо шинковал он воздух. Покрутился над поляной, осмотрелся и грузно сел. Ревело и рвало с березок последние листья клепаное чудовище, заставляло кланяться ели. Выли и садились на задние ноги собаки. Мужики приседали и крестили страшило матом, кричали:

— Выключай свою бодягу!

Из брюшного зева выскочил щупленький, в синем кителе, пилот. Он озабоченно осмотрел переднее шасси, забрался обратно. Стрекоза напряглась, оторвалась от земли и пошла вдоль поляны, заваливаясь на нос. Все попадали, кто где стоял. Казалось, еще немного — и стрекоза врежется в деревья! Нет — развернулась и пошла поперек. Уложила, разогнала все живое, села и затихла. После того как стрекозу выпотрошили, стеклянный колпак в носовой части поднялся, показалась голова щупленького.

— Рябов — есть такой?

— Ну? — выступил вперед Толик.

— Залезай, рыжий!

Вертолет прошелся вдоль трассы, отворотил и в который раз принялся промеривать необъятное болотное царство. Разбегается, петляет, закручивается блекло-зеленый ельник, обходит ржавые проплешины, выписывая рисунок, мудренее кружевного. И ткется тот рисунок прямо на воде. Вода, вода, вода до самого горизонта. Что, если в многотонном металлическом теле вертолета сдаст сердце? Такого еще не бывало. А вдруг?! От таких мыслей холодок стягивает кожу на голове. Рябов их прогоняет. Вся аппаратура работает нормально! Толик вытягивается на брезентовой скамеечке. Сколько раз приходилось ему на разных высотах летать над этими болотами. Сейчас внизу — тронутый лишаем бобрик, сверху — ноздреватый пресный блин. Толику видятся блины. Хорошо бы их сейчас со сметаной.