Все трое забрались в кабину. В оправдание своего названия вездеход рванул так, словно не существовало ни ям, ни колдобин, ни болотной топкой жижи. Рябов и Гриша сидели в одной кабинной секции. Рев двигателя сводил на нет звуки голоса, можно было только кричать на ухо.

— Вы откуда? — поинтересовался Толик.

— Из тринадцатой автолоконны.

— Это где Валера в бочке живет?

— Оттуда, оттуда, — заулыбался Гриша. — Завтра с утра в Кырьёган хотели нацелиться, да Валерка нас нашел, проспоренную бутылку вернул. А кроме того, говорит, сейчас же поезжайте, похоже, там у одного доходяги уже пузо подмокает. Это он про тебя. Ну, мы кайф по боку и сюда. Кстати, с тебя тоже бутылка.

— Так это вы-ы! — припомнил Толик. — Да-да, Валера рассказывал. А насчет бутылки — считай, что стоит, и не одна, — заверил он Гришу. — Дай только обернуться.

Неожиданно его передернул озноб. На холоде Рябов еще держался, а здесь, в тепле, сразу раскис. Гриша внимательно на него посмотрел.

— О-о-о, да тебя как на высоковольтку замкнули. Потерпи маленько, что-нибудь придумаем.

Фары вездехода ощупали наполовину съеденный грязью «Урал».

— Еще бы несколько часов — и с макушкой. Вообще-то по этой дороге уже неделю не ездят. А какие-то ловкачи обрадовались и ям нарыли посередине — глину брали. Нарыли, а забросали кое-как, — объяснил Гриша.

Толик аж задохнулся.

— Узна́ю кто — ноги выдеру!

— Мы поможем, — деловито пообещал Гриша. — Сейчас в объезд ходят. Не сахар, конечно, но пройти можно. Ну, а мы напрямик, нам без разницы.

— Это точно! — не без зависти подтвердил Рябов.

— Держи, — протянул ему Гриша конец троса.

«Урал» вырвали из грязи со второй попытки. Чумазый, с потушенными фарами, он выглядел обиженно насупившимся. Толик похлопал его по капоту.

— Эх ты, бедняга! Постой чуток, сейчас поедем.

Гриша, сматывая трос, распоряжался:

— Давай, Толя, за руль, буксировать тебя до Надалымской будем. Ты, Миш, трос тащи, который потолще. Мало ли куда влетим. Этот, боюсь, не выдержит. Да вот еще: тулуп с унтами из кузова достань.

«Урал» зацепили тросом через шкворень. — для надежности. Миша кинул Толику в кабину необъятный тулуп и собачьи унты.

— Переоденься, хватит дубаря втыкать.

Толик повиновался.

От меха по телу пошли знобкие уколы. Подошел Миша с граненым стаканом в руке. На глазах у Толика он вбухал в стакан полтора флакона «Гвоздики».

— Конечно, это не то, но продукт вполне подходящий. Тем более, что выбирать тебе не приходится, если хочешь сам назад ехать. Погоди. — Он достал из кармана пакетик с марганцовкой. Пощелкал по нему ногтем. Кристаллики марганцовки собрали на дне стакана студенистую муть. Миша очертил ее уровень пальцем. — Досюда пить, остальное выплеснешь. Давай!

Желудок скрутила судорога, грудь дернула икота. Стиснув зубы, Толик переборол тошноту. Миша катанул к нему по сиденью банку консервов.

— Закуси. Хлеб есть?

Толик кивнул.

— По коням. — Гриша захлопнул дверцу кабины.

«Ураган» вел своего подопечного деликатно — ни рывков, ни тряски. Толику даже удалось умять хлеб с консервами. «Санаторий, а не езда», — подумал он и, похоже, поторопился. Впереди машины поджидала заболоченная низина, затянутая отстоем тумана. Туман был ржавый, вода местами подступала к пробке на радиаторе. Гиблое место! Только сейчас понял Рябов, на что замахнулся он, сунувшись в Надалымскую этой дорогой. Как предупреждение смельчакам и как памятник им жутковато глянул с обочины глазницами выбитых фар остов грузовика. «Топь прибрала, в объезд кто-то пытался, — понял Рябов и вздрогнул. — Двигатель и приборная доска сняты. Кузов разбит на дрова. Кто знает, если бы не Валера…» — Дальше не хотелось думать.

Медленно, очень медленно одолевали машины длинный подъем. Медленно разбредался по болотам туман. Но вот уже опоясала верхушки сосен светлая лента, оттеснила темноту, стала сваливаться с небосвода за горизонт расшитая звездами ночная шапка. Легким сиреневым дымком уходили между деревьями сумерки.

Лес насторожился в ожидании чуда, и оно явилось — взмахнуло багровым крылом и уронило на горизонт волшебное веретено, от которого размотались между деревьями золотые нити. Заиграла, заликовала проснувшаяся чаща, и ахнул пораженный Рябов. Красотища!

С «Урагана» приветственно посигналили, Толик откликнулся и расстегнул тулуп: жарко. Впереди — словно когтистая лапа замахнулась на дорогу — вывороченными корнями угрожало поваленное дерево. За ним косо стояла старая лиственница. Нет, она не поддалась ветру, а всего лишь склонилась в полупоклоне, да и то не перед ветром, а перед людьми: дескать, добро пожаловать!

Машины одолели подъем. Миша выскочил из вездехода, отцепил трос.

— Теперь он тебе ни к чему.

Действительно, дальше был песчаник, дожди его только утрамбовали. Лес стоял плотный, сухой, ядреный. Рябов дал газ, догнал вездеход. Шли вровень до тех пор, пока Гриша не погрозил ему кулаком. Пришлось обогнать.

У заброшенного, подгнившего сруба — избушка на курьих ножках — Рябов затормозил. «Сюда наконец-то!» В сторону от дороги уводили две накатанные колесами колеи. Глянул он на часы — около шести по московскому — почти двенадцать часов в пути! Появился вездеход. Одновременно хлопнули двери кабинных секций; Миша и Гриша все делали ловко и синхронно, словно парные акробаты.

— Ну, ты устроил ралли! — рассмеялся Миша.

— Почему бы тебе так не бегать пару часиков назад? — подмигнул Гриша.

Жарко вспыхнули коронки: у одного слева, у другого справа.

— А вы не братья? — высказал Рябов донимавшее его предположение.

— Попал — сводные, — хлопнул его по плечу Миша.

Гриша принял позу регулировщика.

— Нам — прямо, тебе — налево. Теперь дойдешь?

— Не о чем говорить, — лихо сплюнул Рябов.

Братья рассмеялись.

— Ишь как запел!

— Значит, дойдет.

Толик начал выворачиваться из тулупа.

— Вот, возьмите, спасибо.

Они снова запахнули на нем полы, подняли воротник.

— Он тебе еще пригодится, — сказал Гриша.

— При случае закинешь по пути, вместе с унтами, — подсказал Миша.

Они потискали его на прощание и исчезли. Ревел и громыхал в направлении на Кырьёган их стальной дьявол.

Толик расслабленно прислонился к капоту. Какие ребята! Хотелось немедленно сделать для них что-то хорошее… Он отворотил с дороги камень, откатил в сторону трухлявую, кем-то брошенную покрышку и въехал на территорию ПМК. Того самого ПМК, где ходил в начальниках товарищ Пожидаев, закадычный друг Мишина. Рябова тотчас обступили.

— Какой красавец!

— Издалека?

— Каким ветром?

— Это первый за две недели!

— Если не считать тех, кто воздухом, то точно.

Рябов светил фингалом из боярского тулупа, но достоинства не ронял, отвечал не суетливо: занесло ветром северным, сам из Октябрьска, шел старой дорогой.

— Что?! — не поверили. — Да ведь там идти низиной — гибель!

— Это для кого как, — отозвался Рябов, но тут же осадил распиравшее его тщеславие: — Может, мне не стоять бы сейчас перед вами, да ребята помогли — во парни! — Он показал большой палец.

Толпа дрогнула.

— Рябов! Рябов! Эй, народ, да это же Рябов! — вперед пробился круглоголовый коротышка, подпрыгнул, замахал руками, заверещал: — Рябов! Рябов! Помнишь общежитие в Приобске?

— Было такое, — осторожно подтвердил Рябов, прикидывая про себя: «К чему этот катыш разоряется? »

— Ох, ребята, и важно ж он гитару понимает! Слушай, Рябов, будь друг, сыграй! Леха, волоки инструмент! Рябов, а меня ты помнишь?

— Артист не может всякого зрителя упомнить, — без лишней скромности сказал Толик.

Вокруг рассмеялись. Толик тоже — не выдержал. А над головами уже плыла к приобскому маэстро шестиструнка.

— Отставить, товарищи!

— Начальник, начальник, начальник! — прошелестело среди собравшихся.

Расступились, пустили в круг высокого сутуловатого человека в брезентовом плаще. Внешности его Рябов подивился: лицо пожилой, уставшей женщины, но при всем при том архиерейская борода и голос, как у протодьякона. Строг, а глаза, жалостливые. Посмотрел внимательно.