Забытый всеми в эти минуты, сквер был пуст. Я сел на скамью, покрытую тенью от невысокой широкой яблони, закинул голову, закрыл глаза. Мелькнула мысль: «Хорошо бы посидеть здесь подольше, пока не схлынет волна туристов», потом неожиданно подумалось о ребятах. Наверное, сейчас, после музея, они галдят в каком-нибудь гастрономе, покупая конфеты, или, усталые, одуревшие от избытка информации, спешат к себе в гостиницу… А завтра, быть может, они уже в поезде будут ехать к себе домой, мимо городов, маленьких железнодорожных станций, вдоль полей, по длинным гудящим мостам над широко разлившимися реками, все ближе и ближе к…
И вот тут-то и мелькнуло передо мной: серый дощатый дом, от дома тянется, подобно отростку, такой же серый дощатый забор, а перед домом, на гладкой зеленой площадке, стоит турник… У турника мальчик в черных трусах. Узкая загорелая спина, две полукруглые тени под лопатками. Мальчик поднял худые руки — тени исчезли, — подпрыгнул и ловко ухватился за перекладину. «Считай, — говорит он, повернув голову в мою сторону, и я вижу его темный блестящий глаз. «Ра-а-з, два-а-а, тр-и-и… Теперь я». Болезненное ощущение в напряженных мускулах плеч, и, когда совсем невмоготу, я разжимаю ладони и падаю на твердую землю. Я подтянулся пять раз, а он — восемь. Так было всегда.
…За домом старая бочка с черной водой. В воде, колыхаясь, отражаются наши лица. Пахнет сыростью. Мы присутствуем при чуде. «Вот смотри, — говорит мальчик, — так — ничего не видать, а повернешь — чистое серебро». Это мы окунаем в воду покрытый снизу легким пушком лист белены. «Чистое серебро», — повторяю я. Восторг, удивление… Около бочки в сырой траве мелкие желтые цветы. Кто-то из нас с любопытством и неприязнью: «Куриная слепота. От нее куры слепнут…»
…В одной руке дудка, в другой горсть гороха. Мы стоим у мелкой узкой речушки на плоском песчаном берегу и выдуваем из дудок горошины. Маленькие кружки на воде. Я вижу — у него дальше. Потом дуем в небо, в облака. У него опять выше… Самодельные кривые удочки с толстой леской. Пробочный поплавок на воде. «Клевало!» — «Не ври!» — «Честное слово, клевало!» У него всегда клюет… И вдруг: «Бежим, он же задохнется!» Песок. Наши пальцы темнее песка. «Вот здесь копай. Дурак, мы же его так совсем закопаем… Ура! Живой, лапками шевелит…» Это большой зеленый кузнечик, которого еще утром мы ради интереса зарыли… Длинная песчаная дорога. По бокам — телеграфные столбы. Над проводами во все небо распласталась огромная синеватая туча, а на горизонте розовеет узенькая полоска заката. У обочины в розовом свете сидит мальчик и что-то держит в руке. «Покажи, что нашел». Он всегда что-то находит… «Жень, покажи…»
И на фоне гудков машин, скрежета тормозов, разговора двух мимо прошедших женщин: «Давай сядем на ту скамейку, пусть ноги позагорают… Фу, какая жарища!..» — я увидел, как бегу по дороге к розовой полоске, и прохладный вечерний ветер, тугой волной готовый подхватить в любую минуту, бьет в лоб, в грудь, в живот…
Я очнулся, и первое, что мне бросилось в глаза, это телефонная будка, стоящая на углу отходящего от площади переулка. Через минуту я уже звонил, глотая спертый воздух нагретой солнцем кабины:
— Пожалуйста, Ирину Владиславовну из вычислительного сектора… Ирина, привет, это я. Здравствуй. Слушай, у меня появилась замечательная идея…
— Что с тобой? — перебил голос Ирины. — Ты что так дышишь? Бежал от кого-нибудь?
— Да нет. Слушай, я знаю теперь, куда ехать в отпуск. Насчет юга я передумал. Едем в Голубково.
— Куда?
— В Голубково. Это деревня в Ярославской области.
— Не понимаю. — В голосе Ирины послышалось недоумение. — Это что-то новенькое. Объясни толком, что за деревня. Пляж там есть?
— При чем здесь пляж? — оторопел я. — Я не помню этого.
— Тогда о чем речь?!
Маленькая старушка в белой панамке застучала кулачком в дверь кабины.
— Дело в том, — начал я, — что я был там в детстве…
— Ну и что же, — засмеялась Ирина, — мы все были где-то, когда-то в детстве.
— Понимаешь, там очень хорошо…
Ирина помолчала, потом сказала:
— Я верю, что хорошо, но ежели ехать, надо знать наверняка, как там с водой, с комнатой, имеется ли пляж…
— Ну при чем здесь пляж? — закричал я.
— Почему ты кричишь? — возмутилась Ирина.
Старушка опять постучала, шевеля за стеклом губами.
— Ладно, — вздохнул я, — приедешь — обсудим.
Я с грохотом захлопнул дверь будки, и старушка, отпрянув в сторону, прошамкала вслед: «Сумасшедший!»
Взвинченный разговором, я быстро пошел вдоль переулка, потом спохватился и повернул обреченно назад — к площади, к музею.
Вечером в пустой неприбранной квартире (мать недавно уехала на месяц куда-то за город к знакомой пенсионерке, с которой проработала в одном машбюро десять лет), усталый, уже остывший от дневной жары и волнений, я включил телевизор, уставился в кадры какого-то документального фильма, — голос диктора рассказывал о буднях рыбацкой бригады, и на экране рыбаки в брезентовых куртках вываливали из сетей на палубу гору мелкой трепещущей рыбы, — и вдруг подумал: «Где Женька? Куда он исчез?»
Если бы еще утром меня спросили: «Помнишь того Женьку?», я бы, наверное, сначала нахмурился; задумался, потом бы неуверенно улыбнулся: «Женьку, с которым, будучи студентом, в шашки играл?!»
В моем письменном столе лежали кем-то давно подаренные шашки. Когда говорить нам уже было не о чем, я доставал их и предлагал: «Сыграем?», и Женька охотно соглашался. Играл он хорошо, быстро и легко добивался перевеса. Я же, глядя, как Женька широкими узловатыми пальцами передвигает шашки, испытывал скуку, смешанную с легким раздражением к Женькиным всегдашним победам. Борису Земскому, сокурснику, который однажды застал нас за шашками, я так заранее все объяснил в прихожей:
— Ты не удивляйся, у меня турнир, — легкий смешок, — парень сидит, увидишь его — поймешь… Просто в детстве случайно были знакомы…
В этот вечер я вспомнил первую после детства встречу с Женькой.
Однажды мать сообщила мне:
— Представляешь, кого я сегодня встретила? Тетю Галю. Прохорову.
— Какую Прохорову?
— Помнишь, когда ты маленьким был, лет шести, мы с тобой после смерти отца три года подряд на все лето в Ярославскую область ездили, в деревню Голубково? Мне ее кто-то на работе порекомендовал, а Галя с Женькой своим туда к родственникам приезжала. Женька твоего возраста был, вы еще с ним горохом из дудок стреляли. Помнишь? Я сегодня ее в одном магазине встретила, за прилавком. Она продавщицей работает… Она меня сразу узнала, обрадовалась, про тебя спрашивала. Все же хорошая она женщина. В гости приглашала. Они с Женькой в том же доме, что и магазин, живут. Съездим?
Кажется, я долго отказывался, ссылаясь на занятия, потом, отчасти движимый любопытством, поехал.
Мы очутились с матерью в маленькой, тесно заставленной мебелью комнате. В центре стоял большой круглый стол с вазой посередине, из которой торчал букет красных бумажных роз.
Тетю Галю застали одну. Это была полная, высокая, краснолицая женщина.
— Ну Вадима-то, Вадима-то не узнать! — говорила она восхищенно. — Встретила бы на улице — не признала. Слава богу — пятнадцать лет прошло! Бороду отрастил, и с портфелем. Ну совсем настоящий ученый!
— А он и вправду без пяти минут ученый, — похвасталась мать, — университет кончает.
— Кем же ты будешь? — всплеснула руками тетя Галя.
— Историком, — скромно улыбнулся я, — а где Женька?
— Кто его знает… Я предупреждала его, что вы придете… Беда мне с ним… Женька — не то что ты, выпивает. — И тетя Галя длинно и жалобно рассказала историю, которая начиналась с того, как Женькин отец, вернувшись с фронта калекой, без ноги, контуженный, сидел все дни дома и пил. — Он и до войны непутевый был — выпивал, а тут уж совсем… Я думала, Женька родится — он в руки себя возьмет, образумится, а он еще пуще… Женьке лет десять исполнилось, он его в гастроном за водкой посылать начал, а потом, чуть Женька постарше стал, и ему рюмку нет-нет да нальет. «Выпей, сынок, за папку своего несчастного». А я весь день на работе, не уследить… Женька сначала пил из жалости, понемножку, а потом… В шестьдесят третьем Иван умер, Женька на завод пошел, а там дружки пьющие нашлись… Хоть бы ты, Вадим, повлиял на него, все ж дружок твой!
