Я взглянул на Нину и замолчал. Выражение лица ее было отсутствующим, будто она уже давно перестала меня слушать. Наступила тишина.

Тем временем дождь кончился, капли по стеклу скатились вниз, оставив после себя узенькие, прерывистые дорожки.

— Все, можно идти, — сказала Нина, перекидывая через худенькое плечо сумку.

Мы вышли из музея. Небо было еще в тучах, а воздух уже прозрачен. Навстречу нам прорвавшейся лавиной спешили прохожие.

Нина неуверенно остановилась у большой блестящей лужи.

— Давайте руку, — предложил я.

Нина пошла в обход. Казалось, она совсем забыла про меня, и исчезни я сейчас, она бы не обратила на этот факт ни малейшего внимания. Я догнал ее, взял левой рукой под локоть, а правой обвел вокруг себя и спросил:

— Нина, вам никогда не напоминает современный город старинную гравюру? Правда, сегодня вместо экипажей — машины, вместо господина в цилиндре — вот этот мужчина с портфелем, а вместо дамы в платье со шлейфом — девица в брюках… Но думали вы о том, что весь этот город, и мы с вами в том числе, со всеми нашими жалкими заботами и ничтожными хлопотами, рано или поздно исчезнем навсегда, как те дамы и господа на гравюре?

— Неужели? — Нина усмехнулась, приподняв на переносице темные бровки, и каким-то извиняющимся тоном сказала: — Вадим, я уже это где-то слышала…

— Нет, правда, — заговорил я быстро, взволнованно и искренне. — Вы были когда-нибудь в Таллине, поднимались на Вышгород? Видели город сверху?! Помните это множество старинных крыш, а среди них крохотную площадь, по которой, подобно муравьям, бегают людишки?! Куда, зачем бегут? Спрашивали вы себя об этом?

Я заглядывал Нине в лицо, а она вдруг, отвернувшись, поспешно сказала:

— Мой автобус, — и побежала.

— Подождите, нам по пути! — крикнул я и хотел было тоже бежать, но передумал и оказался на автобусной остановке, когда дверь за Ниной захлопнулась.

Я растерянно улыбнулся.

Но теперь, увидев в толпе экскурсантов Нинин профиль, я поспешно отвел глаза и, пройдя еще несколько шагов, подвел группу к первому стенду. При этом я, как всегда, очертил указкой перед собой невидимый полукруг и со словами: «Подальше, пожалуйста, подальше» — заставил ребят встать по этому полукругу и ни на шаг ближе. Ребята, какие-то рыжеватые мальчики в бумажных костюмах, сероглазые девочки, наспех причесанные, а все вместе похожие друг на друга, как метелки в поле, обратили ко мне свои лица, и я, чтоб хоть как-то оттянуть начало экскурсии, преодолев зевок, спросил:

— Ребята, откуда вы?

— Из Ярославской области, — тихо ответил кто-то.

— Прекрасно, — вздохнул я, — итак, начнем экскурсию. Вы находитесь в одном из замечательнейших музеев нашего города, в музее, который является великолепным памятником русской культуры, гармонично сочетающим в себе различные виды декоративного искусства: живопись, скульптуру, мозаику, лепные орнаменты. История создания этого памятника неразрывно связана с историей строительства нашего города…

Рука моя с указкой механически двигалась по висящей под стеклом карте города, губы сами по себе произносили знакомые слова, голос звучал в заученно-повествовательной интонации, время от времени замолкал, согласно расставленным в тексте запятым и точкам.

Мы двинулись ко второму стенду, и я, находясь в бездумной прострации, проговорил положенные фразы об известных русских деятелях искусства прошлых столетий, которые «принимали активное участие в создании внутреннего и внешнего убранства здания», и соответственно показал на стенде их портреты.

— А теперь, — проговорил я, сделав положенную паузу, — я познакомлю вас с живописью.

Я подвел группу к росписи, опять выстроил ребят по полукругу и, перечисляя принципы академической живописи, почувствовал вдруг легкое беспокойство. Еще не отдавая отчета в причинах его, я невольно вышел из прострации, вникая в смысл плавно льющейся речи, но, охваченный все растущим беспокойством, сбился. Потом поправился:

— Простите, я хотел сказать, одним из самых долговечных видов искусства является мозаика.

Мы подошли к мозаике, и, рассказывая о свойствах смальты, я отчетливо наконец осознал — причиной моей взволнованности были ребята. Мы прошли на середину зала, остановились, и я пристально вгляделся в их лица. Ребята по-прежнему добросовестно слушали меня, следили взглядом за указкой, которую я направлял теперь в высокие своды, на золоченый орнамент, а между тем при взгляде на них создавалось впечатление, которое обычно при подобной встрече с незнакомым человеком выражается словами: «Кого-то он мне напоминает?..»

У последнего стенда мне уже нестерпимо захотелось задать ребятам один вопрос. Я быстро рассказал о судьбе музея в годы войны, показал фотографии поврежденных фрагментов живописи и рядом, на росписи, — эти же фрагменты в результате послевоенной реставрации, и — «на этом экскурсия заканчивается. Благодарю за внимание, всего хорошего. Выход направо».

Ребята неуверенно начали расходиться, а я подошел к столу администратора и расписался в журнале.

— Вадим Алексеевич, что с вами? Вы же не там расписались, — строго сказала, блеснув очками, наш молодой администратор Галина Константиновна. — Вы же поставили подпись свою в графе Малининой!

— Извините, — растерялся я.

— Что делать?! — пожала плечами Галина Константиновна. — Малининой придется потом расписаться в вашей графе.

Я вошел в бюро, сунул указку на место и сел в угол дивана. Экскурсоводы, ожидающие вызова «на группу», занимались в эти минуты своим обычным делом: кто читал, кто дремал, кто писал письма, Юрий Семенков, внештатный корреспондент какой-то многотиражки и одновременно внештатный экскурсовод музея, очень бойкий молодой человек, названивал по городскому. Напротив меня за стареньким канцелярским столиком сидели и разговаривали Таня Малинина, та, в чьей графе я ошибочно расписался, и Виктория Григорьевна Красицкая, пятидесятилетняя дама с рыжими, тщательно взбитыми, но, увы, с предательской проседью у корней волосами. Виктория Григорьевна слушала и вязала, а Таня, как всегда, рассказывала ей о своих неудачных годах учительствования где-то в Коми, куда попала по распределению после окончания института. При этом в ее блестящих серых глазках, казалось, стояли слезы. Она взволнованно говорила:

— …а он мне отвечает: «Ми ок тэд».

— А что это значит? — не отрывая глаз от вязания, спросила Виктория Григорьевна.

— Это по-коми значит: «Я не хочу». Тогда я говорю ему: «Ставлю тебе кык», — а «кык» — это по-коми «два», — и сразу после урока к директору школы с заявлением пошла. Объяснила ему: «Все. Работать больше у вас не могу!» — и на следующий день уехала. Сюда вернулась, а здесь как раз музей набор на курсы экскурсоводов объявил… — Таня помолчала, потом тихо добавила: — Я думала, умру без школы, но жива, — и как будто кто-то в этом сомневался, прижав к груди руки, повторила: — Я жива…

Мне стало вдруг душно, тесно, я переменил позу, открытым ртом сделал вдох, беспомощно оглянулся в окно, с трудом встал и направился к выходу.

— Что, на сегодня все? Богато жить стал, — засмеялся мне вслед Семенков.

Я прошел к столу администратора и обратился к Галине Константиновне:

— Я могу уйти сейчас?

— Можете, — с недоумением посмотрела на меня Галина Константиновна, потом добавила уже холодным административным тоном, — только, пожалуйста, ненадолго. Через час подъедут автобусы с туристами.

Спустившись со ступеней портика, я сразу же окунулся в душное, июльское пекло — ноги увязли в теплом, тягучем асфальте, глаза ослепило жаркое, будто заполнившее все небо солнце, тело охватил плотный, пыльный воздух. Но, жмурясь и задыхаясь, я видел спасительный островок — круглый сквер в центре площади.

Натыкаясь на разморенных жарой прохожих, проскочив перед самым носом лениво разворачивающегося автобуса, я пересек площадь и ступил на «остров».