Войдя с мокрым лицом и волосами, с мылом возле ушей, он вперил в меня жуткий взгляд и ухмыльнулся, как наемный убийца:

— Музычкой наслаждаешься? Тонкий ты человек, Оса! Ты что — нарочно, назло мне? — Он швырнул полотенце в сторону, оно накрыло аквариум на книжном шкафу, и один его конец сразу стал медленно погружаться, а всполошенные рыбки заметались по кругу, переливаясь в позеленевшей от жары воде золотом и багрянцем.

Неизвестно, чем бы разрядилась эта обычная для нас напряженка, если бы не зазвонили в дверь. Я пошел открывать, оставив Борьку посреди комнаты со сжатыми кулаками, горящим взглядом и мылом возле ушей. По пути я постучал ногтем по стенке аквариума, и рыбки послушно всплыли в ожидании корма. Борька машинально перевел взгляд на рыбок. На фоне белого полотенца, расправившегося между водорослями, рыбки были отчетливы, как на экране, и очень красивы. Я подмигнул Борьке, а он сжал зубы и покачал головой молча: то ли «не прощу», то ли «не вынуждай»…

Входную дверь открыли соседи, и по коридору уже шел мне навстречу счастливо и напряженно улыбающийся Малина, неся перед собой тяжелую и неудобную пишущую машинку. Да! Да, тот самый «Идеал», найденный Борькой два года назад в Ольгине, на чердаке дачи. Малина поспорил тогда на литр, что приведет машинку в порядок. Просто так, из спортивного интереса. И вот — смотрите-ка!

Я перехватил у него машинку, кивнул, чтобы он проходил вперед.

Мы втроем — Малина, Борька и я — одновременно кончили техникум, но технарем путным стал только Малина. Может быть, талант, а может — судьба. После техникума мы с Борькой сразу пошли в армию, а Малину не взяли. И вот он — заместитель главного инженера, Борька — наладчик шестого разряда, а я — вообще белая ворона.

Увидев Малину, Борька расцвел. Он гордится им. И тем, что Малина почти главный инженер, и тем, что у него добрая и послушная жена (на минуту забежишь — она все закрома на стол вывернет), и что Малина копит на «Запорожец», и что вообще он просто хороший парень, и это видно сразу по улыбке.

— Привет, Боря! — сказал Малина. — Беги в гастроном. Только мыло вытри возле ушей.

Я поставил машинку на стол, Борька склонился над ней и стал тыкать в клавиши, покачивая головой и прищелкивая восхищенно языком. А Малина с олимпийским равнодушием уверенного в себе профессионала отвернулся и смотрел на рыбок. Мои бедные, доверчивые, вечно не кормленные вуалехвостки плавали, переваливаясь, вокруг полотенца и пощипывали задумчиво колыхавшиеся волокна бахромы.

— А полотенце зачем? — спросил Малина.

— Да это Боря решил бельишко простирнуть, — сказал я.

— А почему в аквариуме?

— Воду отключили, — пожаловался Борька. — Это Оса управдома попросил. Чтобы меня отсюда скорее выжить. Кстати, водку уже не продают, восьмой час. Давайте вина выпьем. У меня только трешка. Я все Надюхе отослал.

— Можно в ресторане купить, — сказал я. — Мы добавим. А, Малина?

— Добавим, — быстро согласился Малина. — Только я пить не буду.

— Почему? — удивились мы.

— Так. Не буду. Увидите почему. Пошли, ребята. Только одевайтесь в темпе.

Малина стал осторожно вынимать полотенце из аквариума. Он одновременно отжимал его, слегка выкручивая, и на шкафу не осталось ни одной капли. Малина передал полотенце мне, достал носовой платок и стал вытирать руки. Я встряхнул полотенце и повесил его на вешалку. Борька одевался, вздыхая и почесываясь.

— Она что — с ума сошла — на алименты подавать? — спросил Малина.

— Кто? — испугался Борька.

— Ты же говоришь, что деньги отсылаешь.

— Он сам, — пояснил я. — Он — благородный.

— А-а, — понял Малина. — Ну пошли, ребята.

На улице было еще солнечно, но уже не душно и очень приятно.

— В какой ресторан двинем? — спросил Малина, роясь в карманах и доставая зачем-то ключи.

— Мне все равно, — сказал Борька. — Оса, дай-ка сигаретку.

Малина подошел вдруг к серенькому неновому «Запорожцу», притулившемуся виновато у обочины поодаль, и открыл дверцу:

— Садитесь! — и улыбнулся прекрасной своей улыбкой.

Мы с Борькой переглянулись и запрыгали вокруг «Запорожца», потом вокруг Малины, хлопая его по плечам и по спине. Прохожие оглядывались на нас и улыбались, а мы хохотали и поздравляли Малину, «Запорожца», самих себя, нашу дружбу и молодость. Мы не завидовали Малине ни секунды. «Запорожец» просто автоматически стал нашим, как принадлежит нам сам Малина со всей его жизнью, налаженный им «Идеал» и вся нынешняя на редкость теплая весна.

Малина уселся за руль.

— Эрих Мария Ремарк, — хмыкнул Борька, — «Три товарища». Прошу вас, герр Оса! — и, придерживая дверцу, величественно пригласил меня в машину.

— Только после вас. — Я склонился в поклоне и откинул переднее сиденье. — Прошу вас на почетное место. — На заднем сиденье мне уже не раз приходилось ездить в «Запорожце», и я знал, что сидеть по-человечески можно только рядом с водителем.

Как только Борька сжался на заднем сиденье и стал выписывать ногами немыслимые кренделя, испытывая вполне естественную потребность отвинтить их и спрятать в багажник, а я расселся спереди, как король на именинах, до него дошло, и он начал поливать меня такой узорчатой цельнолитой бранью, что я схватился за записную книжку — зафиксировать на всякий случай.

— Ну, заяц, погоди! — закончил Борька.

Мы тронулись, развернулись, проскочили переулками к Невскому, и Борька перенес огонь на Малину, вертящего беспрестанно головой и хватающегося без нужды за рычаг передачи.

— Спокойнее, Малина, спокойнее! Это не чужая машина, слава богу… Да прибавь ты газу, прибавь, обгони этого пижона. На повороте — осторожнее, это все-таки Невский. Ну, покажи, покажи, как нужно по родному городу на белом коне кататься…

— Не мешай, Боря, — просил Малина. — Не надо.

— Я не мешаю, я учу тебя, — обиделся Борька. — А ты слушайся, дурачок.

— Здесь есть поворот? — спросил Малина у меня.

Я пожал плечами.

— Есть, есть, я точно знаю, — заволновался Борька. — Он тут всегда был. Давай разворачивайся, вон как раз ресторан.

Малина развернулся у ресторана, аккуратно остановил машину у обочины, и к нам подскочили трое обрадованных парней с красными повязками на рукавах, а за ними усталый милиционер с потным лбом, в сдвинутой на затылок фуражке. Парни стали ругать Малину, но милиционер отодвинул их, наклонился, вежливо козырнул и попросил права.

Малина вышел из машины и стал что-то виновато доказывать.

Борька барахтался на заднем сиденье, и смех его будил восторженно-детские воспоминания о зоопарке.

— Осел, — сказал я. — Ему сейчас прокол сделают.

Борька перестал икать, но мычал еще долго, не желая согласиться со мной, тем более теперь, оказавшись по моей милости на заднем сиденье. Малина вернулся, открыл дверцу и сказал:

— Пошли, ребята!

Он улыбался как обычно, и Борька замолчал окончательно.

— Ну? — спросил я.

— Пронесло, — кивнул Малина. — Отличный парень. Ладно, давайте финансы наши посчитаем.

— Малина не пьет, — сказал Борька, — значит, хватит одной бутылки. — Он достал трешку и отдал мне.

— С меня приходится, — сказал Малина и выложил пятерку.

— Данилов, с каких пор ты перестал считать себя честным человеком? — спросил я сурово.

— Ну нету у меня больше, нету! — закричал Борька, и глаза его снова зажглись. — А ты-то сам что, на дурачка собрался? Нет, друг, не пойдет. Давай раскошеливайся!

Я тоже достал пятерку. Последнюю, завтра занимать придется.

Борьке стало стыдно, и он выгреб из кармана мелочь и стал трясти ее, пересчитывая.

Я отдал деньги ему, он зажал их в кулаке, Малина запер дверцу, проверил, дернув, и мы пошли в ресторан.

В вестибюле было прохладно. Борька пошел наверх договариваться с официантом, а мы сели в удобные кожаные кресла и стали делать вид. Но швейцар добродушно дремал у двери, и наш вид интересовал одного гардеробщика. Гардеробщик, тощий, в черном халате, уставился на нас и смотрел не отрываясь. Потом поманил пальцем.