Шмырев, нервно чувствуя убывающий запас времени и не зная, что думать, отошел, испросив позволения закурить.

— Дак курите, чего ж, коли надо, — высокой скороговоркою отозвалась с дивана пронякинская жена Алевтина, готовно подвигая Шмыреву пепельницу тяжелого стекла, ловко опрокинув в ладошку какую-то бывшую в ней металлическую галантерею. — Мой-то не шибко балуется, дак я там булавки держу…

Алевтина приосанилась, незаметной рукой подбив спадающие на ухо завитушки и размещая туго затянутые кримпленом пухлые локотки на ухоженной полировке стола. Глянув мельком на затворенную дверь, она вздохнула тем вздохом, с тенью безысходности и нежной тоски, каким обычно вздыхают неглупые тридцатилетние женщины, вынужденные по недоразумению проживать в провинции и, так сказать, успевшие загубить молодость при подъеме сельского хозяйства.

Шмырев безнадежно пропускал мимо и вздох, и тонкую пастельную синеву над глазами, наведенную дефицитной зарубежной парфюмерией и выгодно усугубляющую махровость ресниц Алевтины, как-то снисходительно позабывшей о юном возрасте телемастера.

Мастер тем временем озабоченно курил, обижаясь на свое бессилие перед безмолвием ящика, и злобно размышлял, вынужденно и как бы нехотя осматривая модную обстановку, с широко внедренным сервизом, богато умноженным в зеркалах, позлащенными конями и другим необходимым для прочной жизни антуражем; здесь он поймал себя на том, что техника как-то самовольно отодвигается на задние планы, уступая странной параллельности мыслям о доме.

Шмырев рассеянно притушил окурок, что-то существенно не додумав про себя, и снова исчез за ящиком для второй попытки; раздражаясь неудачей, он стал делать ненужное, пробуя на обрыв все без разбору торчащие проводки, и получил в конце концов заслуженный удар током, болезненно принятый чувствительной потной рукой.

Как это иногда бывает в жизни, Шмырев случайно зацепил при этом некий единственный и нужный проводок, отчего сразу же и полноценно восстановилось изображение, сопровождаемое звуком ровно пашущего на экране передового комбайна.

Шмырев, не успев удивиться и еще бледный от тока, тихо отошел от просветлевшего аппарата, вызывая в очнувшейся Алевтине волны восторга, заглушавшие телевизионный звук, а также сожаление по поводу такой легкости, а главное, быстроты устранения поломки.

Алевтина, тяжело зацокав по избе высокими каблуками, хотела звать мужа, но, игриво как-то передумав на ходу, застенчиво достала из-за зеркала початую поллитру, заботливо прихваченную сверху бумажной самодельной пробкой.

Шмырев застеснялся, отвернувшись на комбайн, отходящий к новой трудовой победе, и, вспомнив о часах, неловко распрощался и вышел на воздух… Здесь он нетрудно сумел запутаться в рукотворных зарослях пронякинского огорода, где не пропадал ни единый квадратный сантиметр и в самых оптимальных землях произрастал всевозможный конъюнктурный овощ.

Выйдя от плотной стены неведомых нашей полосе экспериментальных растений, он к выходу не попал, а неудачно напоролся на хозяина, в эту пору как раз прилегшего под автомобиль хорошей последней марки для какого-то неотложного ремонта. Машина была почему-то красного пожарного цвета; выступавшие от блесткого, не заезженного еще колеса босые пронякинские пятки мелко взбрыкивали в борьбе с неосвоенной техникой, некстати веселя торопившегося Шмырева. Широкий просвет над землею от задранного кверху до возможных пределов автомобильного кузова не позволил ему тихо скрыться: прекратив работу и выбравшись из-под металла, Пронякин, стоя на четвереньках и деликатно извиняясь, завершал хлопоты у распахнутой дверцы.

Вздохнув и озадаченно помявшись, Пронякин приулыбнулся, поздравив Шмырева с успехом пожатием крепкой, мосластой руки, не переставая раздумывать по какому-то поводу и смазывая свои переживания наскоро затеянным разговором.

— Ты погоди, может, это… парники поглядишь, а? — справился он, вяло лохматя в руках потемневшую ветошь. — Семечки вот достал: огуречки у меня болгарские. Я тут, в округе, можно сказать, снабженец и известный человек… Да што свои-то — народ неблагодарный да ленивый: у них на задках морковь да картошка. Я все больше в город, ну и транспорт — сам понимаешь… — Пронякин похлопал свой транспорт по крыше, как хлопают выхоженного личным старанием телка. — Во как, парень, и в деревне жить можно, — назидал Пронякин. — А огуречки — это так, для души… Может, поглядишь, а? На корнишоны-то…

— Да нет, спасибо. Пора мне… — Шмырев поглядел в небо над пронякинским огородом, которое было таким же безоблачным, чисто выметенным утренним ветерком — тем же, что над остальными окрестными угодьями.

— Да постой, слышь… У меня тут прошлым годом селекционер был из Питера. Занятный такой мужик… Мы с ним до того по почте списались на почве семечек. Дак он у меня три дня жил и все дивился. Все книгу хотел написать… Может, написал уже. — Пронякин распрямился в полный свой немалый рост, монументально возвысившись над прочим мелким окружением, не глядя уже на Шмырева и, вроде, не имея нужды в собеседниках.

— …Ты што, думаешь, может, у меня земля другая?! Не другая у меня земля — та же самая… А вот ручки к ней надо прикладывать и уважение иметь. У меня откудова, думаешь, удобрения? Я, может, обокрал кого?! Никого Пронякин не обокрал. С дороги поднял два мешка — все одно к весне бы смыло без хозяина… Так-то, парень. Ты думаешь, денежки вгрохал на механизацию-химизацию, дак и урожаи тебе попрут?! Накося… — Пронякин сложил крепкий кукиш, пахнущий машинным маслом. — А деньги што? Так, бумага на размен… Тут отношение — понял? — отношение надо иметь к землице-то… А какое там, богу в рай, отношение, коли она, матушка, всенародная, а вроде как и ничья, смекаешь?..

— Мне идти надо. У меня автобус в четыре часа… — перебил Шмырев.

— Да погоди ты, успеешь. Я тебе так скажу, что овощ, коли шире поглядеть… Эй, парень, ты куда?! Куда побег-то?..

Шмырев, не сдержав приличий, удалялся в неизвестном ему, но противоположном от Пронякина направлении, рискованно перепрыгивая тьму грядок, расположенных в густом, могильном изобилии.

— …Да постой, слышь, постой ты… Погоди, говорю, ботву порвешь… — настигал Шмырева грузный Пронякин, совершая, однако, вслед за беглецом над грядками большого изящества воздушные пируэты. — Ну, погодь… Эй, погодь, говорю… — Шмырев поневоле остановился, чувствуя плечом торопливый жар пронякинского дыхания.

— …Ну ты чего, бежать-то… — Пронякин испуганно отдыхал, выравнивая дыхание возле разбежавшегося телемастера. — Сичас и пойдем… Ты это… того. Возьми вот, за работу-то… — Ванька засопел, неловко ныряя глазами в пышные грядки, и протянул Шмыреву мятую трехрублевку.

Шмырев повернулся, не заглянув в пронякинскую ладонь, и, уже ничем не сдерживаемый, легко зашагал к калитке.

Он удачно прошмыгнул ограду, обманув бдение собак, в растерянной обиде забывших его облаять.

— Эй, парень, постой… Ты чего, обиделся, что ли?.. Ну, погоди, я шо — я пятерку дать могу… Вижу, парень гордый, грамотный… — еще слышалось от калитки уже неразборчивое, мешаясь с запоздалым неуверенным лаем.

— Иди ты, батя, знаешь куда… — огрызнулся Шмырев, догоняя счастливо подвернувшуюся попутную машину.

Он взлетел на подножку поговорить с шофером, а договорившись, рванул дверцу, взвенев пружинами сиденья: машина, непонятным образом получив второе легкое дыхание, резво покатилась в направлении села Красные Холмы, где Шмырев, рискуя своим тщедушным телом, без очереди все же купил килограмм мятных пряников для бабки Прасковьи.

…Поставив чемодан на землю, Шмырев оглянулся назад и отыскал свою деревню между двумя соседними; гуськом сбегая к озерцу, черными банями завершалась она у воды.

Над деревней стояло без движения воздуха бледное небо — без памяти о вчерашнем дожде и без заметных деталей, не давая зацепиться отъезжавшему Шмыреву за что-нибудь прощальным, памятным взглядом.

Шмырев видел теперь у края воды бодрое кувыркание детей, добывающих со дна ракушку в шелковой рубашке мягкой прибрежной тины, и представил, как, должно быть, сейчас шарахается в стороны вспугнутая рыбья мелочь на солнечных изломах мелководья.