Валерий усмехнулся и свернул в очередной переулок.

Операция «Голос Правды» завершена. Потери — ноль. Результат — превосходит ожидания.

Воронов будет доволен.

Кассиан

Лифт уходил вниз.

Я стоял один в кабине и считал секунды. Десять, двадцать, тридцать. Лифт продолжал опускаться — мимо технических этажей, складов и лабораторий, о которых знала только Алина. Глубже, в скальное основание, туда, куда не было доступа никому.

«Узел Ноль».

Название я придумал сам — для внутреннего учёта, чтобы не путаться. Официально этого места не существовало. Его не было на планах Эдема, о нём не знал никто. Мой личный секрет, спрятанный под землёй.

Лифт замедлился и остановился. Двери разъехались беззвучно.

Вдоль стен тянулись индикаторы систем контроля, мерцая зелёным и жёлтым. Где-то в глубине тихо шипели био-реакторы, и этот ритм чувствовался, словно сердцебиение.

Я вышел из лифта и остановился на пороге.

Впереди открывался зал или скорее даже пропасть, уходящая вниз на десятки метров. От входа тянулись мостики, подвешенные на тросах, и терялись в полумраке.

Две недели прошло с тех пор, как Артист провернул свою операцию. Брусилов всё ещё топтался у Стены, не решаясь на новую атаку, а Империя захлёбывалась от записей, которые всплывали на каждом экране в случайное время.

Хорошие были две недели. Продуктивные.

Но Империя не остановится. Брусилов конечно просто упёртый идиот с пушками, но за ним стоят люди гораздо серьезнее. Тот же Долгорукий и Совет Кланов — стервятники, которые задвинули Императора и теперь жируют на теле государства. Они не умеют созидать, только жрут. И по моему опыту, за стервятниками всегда кроется кто-то ещё. Теневые игроки, которые и руководят всем этим фарсом.

Именно фарсом я могу назвать то, что они устроили. Такая глупость, что даже скучно.

Однако, рано или поздно они поймут, что железо тут бессильно. Пришлют магов, зальют лес боевой алхимией или вытащат из арсеналов какую еще ядреную дрянь. Поэтому мне нужен аргумент, который закроет этот вопрос раз и навсегда.

Иногда я ловил себя на мысли, что мне не хватает той абсолютной, разрушительной простоты, которой я обладал. Будь у меня мой прежний резерв Бездны, я бы стер армию Брусилова в пыль одним жестом. Но ту силу я добровольно слил в артефакт при уходе, а реанимировать её здесь оказалось весьма сложно.

Местная мана, скрытая в кристаллах Разломов, слишком рыхлая и хаотичная. Чтобы перегнать её в плотную анти-материю Тьмы, мне пришлось бы выпотрошить тысячи Разломов, выжигая собственные духовные каналы чудовищным сопротивлением. Пытаться вытянуть нужный объем из Лей-линий, как я делал это в самом начале? Самоубийство для этой смертной оболочки. Я уже видел этот токсичный энерго-гудрон, забивший вены планеты. Чтобы его отфильтровать, я потрачу больше, чем получу, и заодно обесточу Росток, убив свой собственный Эдем.

Ритуал Дарины был редким исключением. Мне повезло. Они сами принесли мощнейший ингредиент, а Дарина щедро добавила свою силу. Это был концентрированный поток — мне оставалось только открыть каналы и поменять полярность поглощения. Но рассчитывать, что Империя снова любезно поднесет мне такой коктейль на блюдечке, было бы глупо.

К тому же… мой сосуд тоже изменился.

Там, в Котовске, я выжег остатки Бездны до звенящего вакуума. И на этом пустом, мертвом месте укоренилась Жизнь. Росток не просто дал мне энергию, он встроился в саму архитектуру моей души. Корни проросли там, где раньше текла Тьма. Если я сейчас попытаюсь силой высечь внутри себя искру Бездны, новый симбиоз отторгнет её. Конфликт несовместимых стихий просто разорвёт эту смертную облочку изнутри.

Я сделал шаг на подвесной мостик. Шаги гулко отдавались в пустоте.

Мой инструмент теперь — Жизнь. И в этом крылась главная проблема. По своей природе она не предназначена для того, чтобы нападать и уничтожать. Жизнь стремится цвести, исцелять, адаптироваться. В ней нет той прямолинейной смертоносности, к которой я привык. Сама по себе она не стирает города.

Но я — Архитектор. И если моя новая сила отказывается убивать… значит, я заставлю её. Если у неё нет клыков и когтей, я их выращу. Создам то, что будет рвать врагов за меня.

Во тьме раздался глухой металлический скрежет, смешанный с влажным хрустом плоти.

Я остановился у края платформы и посмотрел вниз.

Ещё не время. Но скоро этот мир содрогнётся.

Мостик вывел меня на первый смотровой ярус.

Я подошёл к краю решетчатого настила и посмотрел вниз. Темнота подземелья была плотной, осязаемой, но дежурное освещение выхватывало из мрака фрагменты основания.

Передо мной возвышалась центральная опора. Уходящий во мрак массив из матового карбон-полимера, не меньше четырех метров в поперечнике. Его поверхность бугрилась сложным узором из выступов и глубоких борозд, напоминающих застывшую лаву или окаменевшую кору древнего древа.

Я спроектировал этот рельеф сам. Здесь не было эстетики ради эстетики. Каждая борозда работала на рассеивание избыточного тепла, каждый изгиб перераспределял колоссальное давление.

Я медленно двинулся вдоль перил.

Справа из темноты выступил массивный структурный узел. Громадный блок, крепящийся к основному стволу. Он был густо оплетён толстыми, влажно поблескивающими жгутами. В полумраке было невозможно сказать наверняка — силовые это кабели, изолированные толстым слоем резины, или гигантские мышечные волокна, замершие в ожидании первого сокращения. По ним бежали тусклые зеленоватые искры.

Сталь бы здесь не выдержала.

Я проводил расчёты десятки раз. При тех пиковых кинетических нагрузках, которые я собирался задать этой архитектуре, любой классический металл просто порвёт в клочья. Усталость материала, резонанс, микротрещины. Имперские инженеры попытались бы решить эту проблему тупо наращивая толщину бронеплит, пока вес не раздавил бы конструкцию под собой.

Но это тупиковый путь. Металл не умеет адаптироваться.

А полимер высокой плотности, сшитый с органической матрицей — другое дело. Он был способен гасить инерцию, растягиваться и, самое главное, регенерировать при микроразрывах. Я интегрировал органику в механизмы, создавая нечто, не имеющее аналогов.

Я остановился у следующей площадки и посмотрел вверх.

Там, на высоте десятков метров, во мраке терялись верхние ярусы. Подвесные краны, питающие магистрали и леса казались жалкой паутиной на фоне этого дремлющего монолита. Масштаб давил.

Любой посторонний человек, окажись он сейчас на моем месте, попытался бы найти в этом зрелище хоть какую-то привычную логику. Увидел бы либо спятивший индустриальный модуль, насквозь проросший исполинскими корнями и жгутами окаменевших лоз, либо колоссальное подземное древо, чью сердцевину насильно заковали в полимерный панцирь. Ни то, ни другое не было бы правдой до конца.

Я отвернулся от перил и пошёл дальше в темноту. Работы было ещё много.

Третий ярус. Зона интеграции.

Я поднялся по решетчатым ступеням на платформу, нависающую над пропастью. Отсюда открывался вид на один из ключевых узлов — место, где мёртвый полимер сшивался с живой древесиной.

Передо мной тянулся глубокий направляющий паз в карбоновом каркасе. Месяц назад он был пустым и стерильным. Сейчас из него бугрились корни.

Это были отростки Железного Древа. Я сам протянул их сюда через скальную породу, заставив въесться в композитную структуру. Они оплетали каркас изнутри, намертво врастая в него. Там, где жесткая кора касалась искусственной брони, граница размывалась — невозможно было сказать, где заканчивается инженерия и начинается дикая ботаника.

Я подошёл вплотную и положил ладонь на это жесткое переплетение.

Под пальцами ощущалась мерная вибрация — течение питательного сока по капиллярам. Древо чувствовало моё присутствие и отзывалось резонансом.