А даже если не выдержат — что толку? Стена тянулась на километры. Можно пробить брешь в одном месте, и пока будешь вводить войска, она зарастёт в другом. Это не бетон и не сталь, а живой организм, который может регенерировать быстрее, чем его разрушают.

Захаров прислонился спиной к стволу.

Кора была тёплой как кожа живого существа и она вибрировала — едва заметно, на грани восприятия. Словно по ту сторону дерева билось гигантское сердце.

Он закрыл глаза.

Когда Лорд Воронов впервые собрал их, Захаров готовился к худшему. Он видел, как амбициозные лидеры бросают солдат в мясорубку ради своих целей.

Он ждал того же от Воронова. Молодой, амбициозный, с огнём в глазах и планами, которые казались безумием. Такие обычно не считают потери. Они идут по трупам к своей цели и даже не оглядываются.

Но Лорд оказался другим.

Он заботился обо всех. Обеспечивал для них лучшее оборудование, лечение и протезы.

Захаров посмотрел на свою правую руку. Пальцы двигались плавно, точно, без задержки. Он мог чувствовать ими температуру, текстуру, давление. Протез был произведением искусства, который стоил, наверное, огромных денег. Платон не заработал бы на такой и за пять жизней.

Лорд подарил ему эту руку. И ногу. Просто так, без условий и обязательств. «Ты нужен мне целым, генерал», — сказал он тогда. — «Империя покалечила тебя, я тебя починю».

Захаров ждал подвоха. Ждал момента, когда Лорд покажет своё истинное лицо, когда начнёт использовать их как расходный материал, станет таким же, как все остальные.

Этот момент так и не наступил.

И теперь — эта стена. Невозможная, безумная стена, которая выросла за одну ночь и отрезала весь регион от внешнего мира. Она наверняка сделала бессмысленными танковые колонны и авиаудары.

После захвата региона Захаров готовился к кровавой бане. Он просчитывал потери, прикидывал, сколько людей ляжет в первой волне имперского наступления, сколько — во второй. Он не спал ночами, пытаясь придумать тактику, которая позволит выиграть время и сохранить хоть кого-то из своих ребят.

А Лорд просто вырастил Стену.

Он не стал размениваться жизнями. Просто взял и убрал угрозу, одним движением, без единого выстрела.

Захаров почувствовал, как что-то сжимается в груди. Незнакомое ощущение, которое он не испытывал уже много лет. Горло перехватило.

Он заботится о нас. По-настоящему заботится. Мы для него не пушечное мясо, не строчки в отчётах о потерях, и не ресурс, который можно тратить. Мы — его люди и он сделает всё, чтобы мы выжили.

За пятьдесят три года жизни, за тридцать лет военной службы Захаров ни разу не встречал командира, который относился бы к подчинённым так. Его использовали, бросали в пекло, списывали со счетов. Он терял друзей, терял бойцов, терял части собственного тела — и каждый раз система равнодушно пожимала плечами и требовала продолжать.

А этот мальчишка, который годился ему в сыновья, просто взял и сделал так, чтобы его солдатам не пришлось умирать.

Захаров открыл глаза и обнаружил, что они мокрые. Он быстро вытер лицо ладонью и огляделся. Никто из бойцов не смотрел в его сторону. Хорошо.

Он достал рацию.

— Штаб, это Первый.

Треск помех, потом голос дежурного:

— Слушаю, Первый.

— Отбой тревоги по периметру. Переводим гарнизон в режим патрулирования. Угрозы извне нет.

Пауза.

— Подтвердите, Первый. Угрозы нет?

Захаров посмотрел на стену. На эти невозможные деревья, которые были крепче стали и выше крепостных башен. На полог из листьев, который скрывал их от всего мира.

— Подтверждаю. Угрозы нет. Мы в безопасности.

Он отключил рацию и снова прислонился к тёплому стволу. Вибрация проходила сквозь тело, успокаивая, убаюкивая. Впервые за много месяцев, может быть, впервые за много лет, Захаров позволил себе расслабиться.

Лес стал окопом. Самым надёжным окопом в истории войн.

Его парням больше не придётся мокнуть в траншеях под обстрелом, считать патроны и гадать, хватит ли до утра и засыпать с мыслью о том, что этот сон может оказаться последним.

Захаров достал из кармана сигареты, закурил и выпустил дым в тёплый воздух.

Нет большего счастья для старого солдата, чем знать, что его жизнь что-то значит. Что он не просто расходный материал, который выбросят, когда он сломается. Что кто-то там, наверху, думает о нём как о человеке, а не как о единице в штатном расписании.

Он затянулся ещё раз и посмотрел сквозь дым на своих бойцов. Они всё ещё бродили вдоль стены, трогали деревья, переговаривались вполголоса. В их голосах звучало удивление, было любопытство и что-то похожее на благоговение.

Хорошо.

Захаров докурил сигарету, затушил окурок о подошву и убрал в карман. Мусорить в этом лесу казалось почему-то неправильным.

— Михеев! — крикнул он.

Сержант подбежал.

— Пусть полевая кухня сварит кофе. Двойную порцию на всех. И найди мне связь с Котовском, хочу доложить Лорду лично.

— Есть, товарищ генерал.

Михеев убежал выполнять приказ, а Захаров остался стоять у стены, прислонившись к тёплой коре.

Мы никуда не торопимся, подумал он. Впервые за очень долгое время — мы никуда не торопимся.

Кассиан

Образец под микроскопом был идеален.

Клеточная структура листа, который я срезал с Древа час назад, не походила ни на что из известной мне биологии. Хлоропласты были крупнее обычных раза в три и располагались не хаотично, а правильными рядами, словно солдаты на параде. Митохондрии пульсировали с частотой, которую я мог видеть даже в оптический микроскоп. Клетка была живой в том смысле, в каком обычные растительные клетки живыми не бывают — она буквально дышала энергией.

Я сделал пометку в журнале и потянулся к следующему предметному стеклу, когда дверь лаборатории распахнулась с грохотом.

Лилит влетела внутрь как маленький ураган. Волосы растрёпаны, глаза горят, на щеках румянец — явные признаки того, что последний час она провела в режиме кризисного менеджера. В руке она сжимала планшет так, будто собиралась кого-то им ударить.

— Котик, у нас проблемы, — выпалила она, даже не поздоровавшись.

Я не стал отрываться от микроскопа.

— У нас всегда проблемы. Конкретнее.

— Волконский только что звонил. Он в панике, его люди в панике, вся наша милая Коалиция сидит и трясётся как осиновые листочки на ветру. — Лилит плюхнулась на стул рядом с моим рабочим столом и закинула ногу на ногу. — Брусилов выдвигает Второй Легион: танки, авиация — полный комплект для весёлой вечеринки.

— Я знаю.

— Ты знаешь? — она уставилась на меня с выражением, которое у неё обычно предшествовало взрыву. — И ты сидишь тут, разглядываешь свои листики?

— Именно так.

Лилит издала звук, похожий на рычание.

— Волконский хочет знать, что делать. Готовить прорыв? Слать подкрепление? Бежать из страны, пока не поздно? Он там чуть не плачет в трубку, а его дружки-чиновники уже пакуют чемоданы.

Я наконец оторвался от окуляра и посмотрел на неё. Лилит выглядела так, будто не спала всю ночь — впрочем, она действительно не спала, координируя связь с нашими агентами в столице. Под глазами залегли тени, но энергии в ней было как в ядерном реакторе.

— Пусть не дёргаются, — сказал я. — Любое их движение сейчас — это ошибка.

— Это всё? — Лилит всплеснула руками. — Просто «пусть не дёргаются»? А что им говорить, когда Брусилов начнёт утюжить наши позиции?

— Что Барьер выдержит.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Я снял латексные перчатки и бросил их в контейнер для отходов. Образцы подождут. Сейчас мне нужно было кое-что другое — живая картинка того, что происходит в городе. Отчёты Степана были подробными, но ничто не заменит личного наблюдения.

— Мы едем в город, — сказал я, поднимаясь со стула.

Лилит моргнула.

— Что? Прямо сейчас?