Он медленно разжал кулаки, отпустил меня, отступил на шаг и уставился так, будто заново меня разглядывал, прикидывая, не морок ли я, не бес ли в человечьем обличье.

— А я-то тебе на что? — спросил он севшим голосом. — Коли всё у тебя так гладко расписано, моя печаль в чём?

Вот тут я и подвёл его к делу.

— А печаль твоя в том, Ратша, чтоб этой ночью на старые причалы не ступила ни одна лишняя нога. Встань по границе своей земли намертво, со всем десятком, и держи причалы на запоре. Кто чужой полезет — заворачивай любого, хоть купца, хоть стражника. А если с других концов на шум сбегутся, на крик да на возню, — ты их встретишь первым и отошлёшь восвояси. Дело, мол, десятниково, сами разбираемся, нечего лезть, куда не зовут. Твоё слово тут закон, тебе и веры больше всех.

Ратша слушал, и видно было, как у него в голове всё укладывается. Он-то поначалу, видать, ждал, что я попрошу его попросту убраться, очистить берег, — а так выходило куда хитрее.

— Ишь ты, — пробормотал он не без уважения. — Не пустой причал, а под крепкой охраной. Оно и верно: пустой-то берег чужой дозор как раз и насторожит — отчего, мол, никто не стережёт? А коли я тут на законном месте стою, так всё чин чином, спите спокойно. — Он прищурился. — А серебро, стало быть, ты мне сейчас и посыплешь? За труды? Все суют, такой уж порядок.

— Не посыплю, — сказал я.

Он вскинул бровь, не поверив сразу.

— Это отчего же? Все суют.

— Грек предупредил, что ты не из таких. Чего ж тебя зря срамить да злить под руку. — Я пожал плечами. — Я тебя, Ратша, не покупаю. Я тебе помогаю старый должок отдать, который ты сам сколько лет отдать рвался, да всё не мог.

Что-то в нём от этих слов дрогнуло и обмякло. Он отвернулся к воде, постоял молча, глядя, как чёрная река лижет сваи, а после повернулся обратно — решился.

— Ладно, — сказал он. — Будет тебе на причалах стена. Чужого не пропущу, набежавших отважу. — И, помолчав, шагнул ближе, понизил голос до шёпота. — А раз уж ты не пса, а всю породу решил под корень извести, дам тебе совет. Дверь в «Бочке» одна, спереди, через неё все и ходят. Только полезешь ты в ту дверь — Зуб тебе под ноги скользнёт и уйдёт, я его, кота, знаю. Под дальним столом, в углу, откидная доска в полу, а под ней лаз — прямо в воду, под сваи. Он той норой не раз утекал, чуть только жареным запахнет. Я за этой дырой который год приглядываю, да руки коротки. — Усмешка вышла у него хищной. — Хочешь взять наверняка, чтоб не выскользнул, — посади под сваи кого потолковее. Высунет нос из норы — там его и приголубят.

Последний кусок встал на место.

— Вот за это благодарность тебе особая, Ратша, — сказал я искренне. — Про лаз я не знал, а это, считай, полдела.

— Теперь знаешь. — Он отступил. — Одно только держи в уме, уговор такой: без огня мне тут. Корчма на сваях стоит, чуть подпали — и весь причал займётся, а тут чужого добра на гривны. Ножом работайте, по-сухому.

— Без огня, — пообещал я. — Моё слово.

Я уж повернулся уходить, да на полушаге задержался, достал кошель и отсыпал на ладонь горсть серебра, протянул ему. Ратша, едва увидел серебро, разом окаменел лицом.

— Я тебе толком сказал — не возьму, — процедил он, и голос стал как лёд на полынье. — Аль ты глухой?

— Это не тебе, Ратша, и не за дозоры твои, — сказал я, не пряча руки. — Это ребятам твоим. Будут они нынче всю ночь на ветру торчать, караулить да чужих заворачивать, пока тут дело правится. Намёрзнутся до костей. Так пусть хоть браги после купят да косточки погреют. От меня им, по-доброму. Гостинец.

Ратша опустил взгляд на серебро в моей ладони. Он думал над ним долго, взвешивая, та ли это мзда, только завёрнутая поласковее, или и впрямь честный мужицкий подарок. Всё же решил, что подарок.

— На брагу, — сказал он, ссыпая серебро в поясной кошель. — Ребятам. Это приму, не побрезгую. А благодарить тебя, чужой, я стану поутру — как пса твоего вынесут с «Бочки» вперёд ногами.

Он повернулся, зашагал к избе, а у самого порога приостановился и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Эй. Имени твоего не спрашиваю, оно мне без надобности, но ежели всё выйдет, как ты тут наговорил, — добрый из тебя тать. Редкий по нынешним временам.

И дверь за ним затворилась.

Я вернулся в тень, где ждали Волк с Бесом. Волк слов наших не слыхал, видел только, как Ратша хватал меня за грудки, оттого и встретил недобрым взглядом.

— Ну? Сладилось — или мне его тут по-тихому прикопать? — буркнул он.

— Сладилось, и лучше, чем я думал, — ответил я. — Берег нынче наш с потрохами. Ни одна чужая душа на причалы не ступит. Ратша со своими горло запрут и любопытных завернут. И ещё одно. — Я понизил голос. — Под «Бочкой», под самым полом, у Зуба потайной лаз припрятан, прямо в воду уходит. Через него он и шмыгает, когда за хвост прихватывают.

Волк не сразу понял, к чему я веду, а как понял — растянул губы в недоброй ухмылке.

— Стало быть, сядем мы с тобой в лодку под те самые сваи да подождём, покуда крыса сама к нам в зубы прыгнет.

— Так и сядем, — кивнул я. — Встретим дорогого гостя.

— Люблю, когда крысе бежать некуда, — хмыкнул Волк, и в темноте блеснули его зубы. — Веди, Кормчий. Пора поднимать ватагу.

На постоялый двор мы вернулись за полночь.

В нашей горнице было не продохнуть. Два десятка мужиков набились в тесную комнату, расселись по лавкам да по полу. Бес запалил пару лучин, и неровный свет выхватил из темноты хмурые лица. Слух про дело уже прошёл по своим, и теперь ватага ждала одного только слова — куда, на кого, когда.

Я оглядел их и поймал себя на странном чувстве. Ещё ранней весной это была банда горлопанов, где каждый сам за себя, чуть что не по нему — сразу за нож. А теперь передо мной сидел отряд.

— Слушайте сюда, — начал я негромко, и в горнице стихло даже сопение. — Сегодня ночью валим Зуба со всей его сворой, да так чтоб ни один не уполз. — Я выждал. — Сидит он у старых причалов, в корчме на сваях, «Бочкой» называется. Пьют там, гуляют. Десятка два их, может, чуть больше. И все пьяные в дым — а это нам на руку.

— Двадцать на двадцать, — подал голос Лыко из угла, поигрывая ножом. — Ровно, Кормчий. Только драка с пьяным — она ж как с медведем: вроде неуклюжий, а зацепит лапой — и голова с плеч.

— Драки не будет, — отрезал я. — Будет бойня. Драться я с ними не нанимался.

Кто-то одобрительно хмыкнул в темноте.

— Слушайте, как пойдём. — Я присел на корточки и принялся рисовать угольком на полу. — Дверь в «Бочке» одна, спереди, у двери двое сторожей с дубьём. С них и начнём. Рыжий, Ворон — вы оба загодя залезете на крышу соседнего лабаза. Как дам знак — снимаете обоих разом, чтоб ни вскрика, ни шороха. Сумеете?

Рыжий только кивнул — он слов зря не тратил. А Ворон оскалился.

— Кормчий, да я им в глаз положу, не то что в грудь.

— В грудь клади, — сказал я. — В глаз будешь на торгу хвалиться. Как сторожа лягут — бьём в дверь, и тут уж медлить нельзя ни вздоха. Бугай, ты первый, со щитом. За тобой Клещ, тоже со щитом. Встанете в дверях клином, плечо к плечу. Держите проход щитами. Пьянь кинется грудью — а перед ней стена, не пройти, не оттолкнуть. А из-за ваших спин и через окна бьют стрелки.

Я обвёл взглядом своих самострельщиков.

— У нас восемь самострелов. Встанете и бьёте поверх плеча, в самую кучу. Ударили разом — присели, перезаряжай. Они и за ножи схватиться не успеют, а половина уже на полу. Как на вас ломиться перестанут, аккуратно заходите. Щиты впереди стрелки сзади лупят тех кто прячется.

— А ну как они не в дверь, а врассыпную? — спросил кто-то из задних. — В окна сиганут, через зад?

— Окна там у двери. — Я качнул головой. — Бежать некуда кроме люка в полу, но там уже наша работа.

И тут я подвёл к главному.

— Зад у корчмы висит над водой и есть там, под полом, потайной лаз — Зуб через него уходит, когда дело пахнет жареным. Думает, про ту нору никто на свете не знает. — Я усмехнулся. — А мы знаем. Как припрёт его — нырнёт он в свою дыру, а под сваями, прямо у лаза, в лодке буду сидеть я с Волком и еще с одним. — Волк, привалившийся к стене, лениво крутанул топор в руке. — Так что выпустим зверя — да прямиком в западню. Бес!