Мирон спал под навесом, где деревенские жались друг к другу, как щенята в холодную ночь. Я тронул его за плечо, и староста подскочил так, что чуть не сбил жерди навеса. Закрутил головой с выпученными от ужаса глазами.
— Беда⁈ Пожар⁈ Степные пришли⁈
— Хуже, Мирон, — я положил ему руку на плечо, удерживая на месте. — Прогресс пришёл. Натягивай порты и топай к главному костру. Будем решать, как ватаге с голоду не сдохнуть и спины не переломать.
— Прогресс? — Мирон заморгал. — Это что за зверь?
— Узнаешь. Приходи.
Мирон полез из-под навеса, путаясь в накидке и бормоча, что в его Ольховке по ночам людей будили только когда горело или когда степные налетали, а тут, видать, свои порядки, к которым ещё привыкать надо.
У главного костра, едва тлевшего в предрассветных сумерках, собралась картина, от которой любой сторонний человек решил бы, что попал в лесной вертеп для умалишённых. Огромный Бурилом, завёрнутый в медвежью шкуру, зевал так, что хрустела челюсть. Рядом злой Щукарь кутался в тулуп и сверлил меня взглядом, в котором читалось обещание мести за украденный сон. Мирон ёжился от утреннего холода и поглядывал на остальных с опаской новичка, попавшего в незнакомую компанию. Радим сидел чуть поодаль и молчал, сосредоточенно разглядывая угли.
Бурилом зевнул в последний раз, хрустнул шеей и посмотрел на меня.
— Ну? Собрал. Вещай, ранняя пташка. Оправдывай своё право остаться сухим.
Я поднял прутик с земли, присел на корточки у костра и начал чертить на влажной земле. Четыре пары глаз уставились на линии, которые ложились в рассветной полутьме.
— Мужики, — сказал я, улыбаясь этой компании хмурых хищников. — Я придумал, как нам не угробить спины на брёвнах, спасти женщинам здоровье и вспахать целину до заморозков.
Я начал с отхожих мест. В прямом смысле.
— Первое дело, братцы. Если мы продолжим гадить где попало и пить из ручья, через месяц половина ляжет. Я не шучу. Видали, как в деревнях от поветрия целые семьи вымирают? — последнее я добавил для красного словца. Сам я такого не видел, но почитал изрядно про это время.
Мирон, до этого клевавший носом, вскинулся.
— Видал, Кормчий. Ещё как видал. У нас в Ольховке пятнадцать лет назад от дурной воды треть села полегла за одно лето. Детей первых косило.
— Вот. Значит, так. Делаем запруду на ручье, вот тут, — я ткнул прутиком в землю. — Выше запруды берём только питьевую воду. Ниже — стирка, скотина, всё остальное. Сортиры роем вот тут, ниже по течению, по ветру от лагеря, чтоб вонь относило. Ямы пересыпаем золой из костров. Зола убивает заразу.
— Учить нас ещё будет, как нужду справлять, — буркнул Щукарь, кутаясь в тулуп. — Половину из сказанного мы и так знали, и сделать собирались…
— Половину, но не все, так что буду, дед. Потому что мне некогда тебя хоронить, если ты напьёшься из лужи, в которую кто-то нагадил выше по склону.
Щукарь открыл рот, закрыл и промолчал, потому что крыть было нечем.
— Мирон, это на тебе, — сказал Бурилом. — Возьми мужиков, размечай. Запруда, сортиры, зола.
— Сделаю, Атаман. Мы и так собирались такое делать, но Ярик получше предложил.
— Дальше, — я начертил на земле круг и от него линию вниз, к реке. — Вода. Сейчас женщины берут воду из ручья. На нужды хватает, но когда вы поле распашете откуда воду на полив брать?
— А ведь верно, — нахмурился Мирон. — Ручей маленький он пересохнет моментом, а то и вовсе зацветет. С реки придется таскать.
Мужики посмотрели в сторону яра и крякнули, представив путь, который пройдёет эта вода до верха.
— Вот и я так подумал, — буркнул я. — Подъём крутой, вёдра тяжёлые. Через седмицу такой работы у нас половина женщины, которым и придется эту воду таскать, сляжет с надорванными спинами.
— Это правда, — Бурилом нахмурился. — Я утром видел, как Дарья тащила. Она здоровая баба, и то еле дошла. Тогда нужно делать ворот с выносом над водой и вёдрами прямо из реки черпать.
Мужики согласно закивали.
— Можно и так, но я придумал получше, — я ухмыльнулся. — Значит, делаем ворот. Помните, как на реке ушкуй из ила тянули? Так вот, ставим на краю яра вертикальный ворот, запрягаем лошадь. Лошадь ходит по кругу, канат наматывается. К канату привязана бадья. Бадья ползёт вверх по склону, наверху опрокидывается в деревянный короб. Из короба вода идёт по желобам прямо к огородам и к стройке, а также к избам. Пить её нельзя, но мыться и стирать можно. Желоба — это распиленные пополам брёвна, выдолбленные изнутри. Понял, Дубина? — подошедший Дубина задумчиво кивнул, уже прикидывая в голове как делать. — Уклон надо сделать небольшой, чтобы вода не разгонялась.
Бурилом смотрел на чертёж на земле, и я видел, как у него в голове складывается картинка — лошадь, ворот, канат, бадья, короб, желоба. Простая механика, ничего сверхъестественного, но во время, где люди надрываются вёдрами, это было чудо.
— А лошади потянут? — спросил Мирон.
— Одна лошадь спокойно тянет бадью с водой вверх по склону. У нас десяток коней, можно менять. Лошадь работает полдня, потом отдыхает. Бадья ходит вверх-вниз без остановки. Воды хватит и для стройки, и для огородов, и для бань.
— Для бань? — Щукарь оживился. Слово «баня» действовало на старика, как слово «серебро» на Волка.
— Для бань. И ещё кое-что. Баню постоянно топить это хлопотно. Есть задумка лучше. Ставим столбы, на них — бочки. Бочки вымазываем чёрной сажей. Вода в бочках за день греется на солнце. Вечером мужики пришли со стройки — помылись. Женщины — помылись. Не баня, но тёплая вода каждый вечер. Грязь — это болезнь, а болезнь в тесноте…
— Хуже пожара, мы поняли, Кормчий, — Бурилом усмехнулся. — Ты это уже говорил.
— Повторю ещё раз.
Мимо шла Дарья к костру с котлом, остановилась, прислушалась. Поставила котёл на землю и подошла ближе.
— Это что вы тут рисуете?
— Как воду поднимать для полива и помывки, Дарья, — сказал я. — Воду на горбу таскать больше не придётся. Лошадь будет тянуть.
Дарья посмотрела на чертёж. Потом на Бурилома.
— Атаман, — сказала она таким голосом, от которого Бурилом непроизвольно выпрямился. — Если вы эту штуку не поставите, я вас всех сырой крупой кормить буду. Сухари и репа, пока не сделаете.
— Дарья, мы ещё не доспорили…
— Доспорите после. Эту хреновину, чтобы сегодня начали.
Она подобрала котёл и ушла, и по тому, как она решительно шла было ясно, что это не просьба, а ультиматум.
— Слыхал, Атаман? — Щукарь хмыкнул. — Дарья сказала — сегодня. Значит, сегодня.
— Придётся делать, — буркнул Бурилом и косо на меня посмотрел.
— Дальше, — я начертил на земле новую линию. — Земля. Целину пахать надо, иначе зиму не переживём. Соха целину не возьмёт, тут корни, дёрн, камни. Нужен плуг с железной штукой. Как ее…
— Лемехом? — подсказал Микула. — Было бы хорошо, да железа на такое нет.
— Из чего лемех ковать? — спросил Радим. Он все время слушал молча и очень внимательно, и это был его первый вопрос.
— Из трофейного оружия.
Мужики переглянулись и вытаращились на меня.
— Из оружия? — медленно спросил Бурилом.
— Ага, из трофейного. Микула сделает, да Микула? — кузнец кивнул и покосился на Атамана. Явно не верил, что тот отдаст хорошее оружие.
Радим аж привстал.
— Это же добыча, Кормчий. Мужики кровью за них платили. Ватажники не отдадут.
Бурилом посмотрел на Радима тяжёлым взглядом.
— А зимой они саблю грызть будут, Радим? Или снег жрать? Оружия у нас хватит, а пахать нечем. Делаем плуг.
— Делаем, — подтвердил Микула и растянул рот в улыбке.
Мирон сидел и моргал. Губы у него подрагивали, и я не сразу понял, что старик чуть не плачет. Настоящий плуг с лемехом. Для мужика, который всю жизнь ковырял землю деревянной сохой, это было как для Щукаря — новый корабль.
— Последнее, — я повернулся к Щукарю. — Дед, слушай. Строить будем не как раньше, когда каждый мужик сам себе дровосек, сам плотник и возчик. Бегает от делянки к стройке и обратно, меняя топор на скобель, и нигде не успевает. Делим людей на бригады. Одни только валят. Другие только шкурят. Третьи рубят чаши, и рубят по одному виду, чтобы каждая чаша подходила к любому венцу. Каждый делает одно дело, делает его хорошо и не мечется.
