И, ничего уж больше не соображая, Артем снова уткнулся лицом в подушку.
— Ты не спишь, Артем? — вдруг негромко спросила Степка.
За окнами все еще шумел дождь. Он то ослабевал, и тогда капли касались стекла как-то мягко, шелестяще, то барабанил с прежней исступленной злостью.
Степка повторила уже настойчивее:
— Артем… я-то знаю — ты не спишь!
И, помедлив чуть, прибавила:
— Ты на меня не сердишься?
— Что ты сказала? — переспросил Артем, поднимая голову.
— Я сказала: ты на меня не сердишься?
— А за что? За что я на тебя должен сердиться, Степа?
— Не знаю… ты какой-то… сам не свой был эти дни. И я подумала…
— Тебе… просто показалось, — как можно спокойнее проговорил Артем. Минуту спустя, повернувшись на спину, он прибавил: — Говорят, под дождь сладко спится… а вот мы с тобой, полуночники, мы…
Перебивая Артема, Степка сказала:
— Можешь ответить мне еще на один вопрос… только тоже по-честному? Слышь, Артем, только по-честному!
Вдруг на краю поляны глухо, по-таежному, зароптали сосны. А еще через мгновение в стену избы будто с размаху долбанули бревном. От этого оглушающего удара жалобно тенькнули стаканы в посудном шкафчике за подтопком.
— Ой! — вскрикнула переполошенно Степка. — Артем, кто там?
— Ветер… лед на Волге ломает.
— Так рано?
«Ударит или не ударит еще? — думал в это время Артем, напряженно прислушиваясь к замирающему где-то вдали гулу, точно там, вдали, обрушилась в пропасть снежная лавина. — Нет, не ударит. В горах теперь гуляет, буян».
Утихомирился дождь, умчался в Жигулевские отроги злобствующий ветер, и Старый кордон уже окутывала ненадежная тишина — липкая, вязкая.
— Все говорят — а сколько книг про то написано! — первая любовь… первая любовь! — торопливо как-то заговорила Степка, словно боялась и этой ненадежной тишины, и еще чего-то более страшного. — А что это такое: первая любовь? Самая что ни на есть первая?
Показалось Артему: Степка, сбросив с себя одеяло, сидит на тахте, сиротливо поджав к подбородку колени.
А она, переведя дух, все так же скороговоркой сыпала:
— Скажи, Артем, у тебя она была, это первая любовь? Только по-честному: была или не была?.. Ну, что же ты молчишь, Артем?
Артем рассмеялся, сам не зная, что с ним.
— Она у всех бывает, Степа, эта первая… самая первая любовь. По-разному, но у всех. — Артем помешкал. — Да, у всех, наверно… К тебе, Степа, она еще не приходила? А?
Скрытная Степка вдруг усмехнулась.
— Ишь, какой хитрый! Так я тебе и скажу!
— Зачем же ты меня выспрашиваешь?
— Не хочешь — не рассказывай.
— Нет уж, теперь я назло тебе расскажу, — невесело проворчал Артем, взбивая подушку. — И если б речист был, до утра тебя мучил: все говорил и говорил бы!
— А когда это пришло к тебе, Артем? — не выдерживая характера, с дрожью в голосе проговорила Степка. — Ты еще тогда учился?
— Да. В девятом классе. — Артем долго молчал. — Был первый день занятий. Вхожу в класс, а она навстречу: «Скажи, мальчик, кто у вас староста?» Кургузая, толстая такая… ни дать ни взять — воробьиха раскурунилась. «А тебе чего? — сердито отвечаю. — Я староста!» Она опять: «Меня директор в ваш класс прислал. Я новенькая». В то утро я был не в духе — дома отец за какое-то баловство нотацию ремнем прочитал. Да и вообще я с девчонками сквозь зубы всегда разговаривал. Ну, и ей, этой большеглазой толстушке, тоже… «Садись, — говорю. — Мне-то что! У нас три парты пустуют». И прошел к окну. Даже не спросил, как ее зовут. До самых зимних каникул и словом с ней не перекинулся. А вот на зимние каникулы… и началось это.
— А что — э т о? — вырвалось у Степки как-то помимо воли, хотя она и давала себе слово молчать и молчать, пока говорит Артем.
— Ну, ясно что… любовь, — позевывая, через силу, как бы с ленцой, сказал Артем. — Давай-ка спать, Степа. А то скоро светать начнет…
— Нет, нет и нет! До конца рассказывай!
— Да что там рассказывать?.. Ну, поехали мы на каникулы в соседний колхоз с концертом. И так как-то случилось, что мы с Липой… ее, толстушку ту, Липой звали. Ну, говорю, так как-то случилось, мы с ней вместе в одни розвальни сели. Наш меринок последним трусил. А уж вечер, луна выкатилась, когда в лесок заехали. Тихо, морозно. Ребят полно, друг к другу жмемся. Девчонки, по обыкновению, визжат, будто бы от страха. Волков будто бы боятся. А лошадки бодро так трусят себе. Трусят и трусят. Под гладкими полозьями снег скрипит, луна морозная в глаза заглядывает… не отстает от подводы, несется вприскочку что есть духу по-над самыми сосенками. Хорошо! И вдруг на первой подводе кучер — молодой, цыганского обличья парень — как засвистит по-разбойничьи: «А ну, милая, выноси!» Тут и наш дедок бородатый вскочил проворно на ноги, кнутом что есть силы огрел мерина. «Берегись! — кричит. — Волки!» Мерин рванул, а волки… Выскочили на дорогу и за нами. Я в самом задке сидел. Гляжу, а они так и машут, так и машут. Тут меня кто-то за плечи схватил и к себе прижимает. А это она была — Липа. «Артемушка, — шепчет горячо в самое ухо. — Держись крепче за оглобли, не ровен час свалишься». Волки все ближе и ближе. Сдернул я с головы шапку да и кинул ее подальше от дороги в снег. Волки… остервенелые такие… обгоняя друг друга, как махнут в сугробище! Кто-то из девчонок набросил мне на голову шаль. Я закутался, упал на сено. Не помню, когда рядом со мной Липа очутилась. Обняла что есть силы за шею и поцелуем… в самые губы обожгла. Даже теперь, когда припоминается эта поездка, у меня непременно губы начинают гореть… словно от того самого поцелуя.
— Она тебе люба была? — спросила Степка.
— Не знаю. Только с того раза мы с ней все вместе да вместе. И в школу вместе, и из школы. Жила она в Дунькином курмыше. Отец дом купил с садом. Они откуда-то с Суры к нам свалились. Он, отец-то, продавцом в лавке устроился. А Липа… Опутала меня, ровно вожжами. И что хотела, то и вытворяла надо мной. Я за нее и задачки решал, и сочинения писал, и воду скотине из колодца таскал. Липины родители столько всякой живности завели… Иной раз я говорил себе: «Баста! Не желаю быть посмешищем для всего класса. Надо мной, олухом, потешаются… телком послушным прозвали. Баста!» А она, жестокая, подкараулит меня… в безлюдном месте где-нибудь, повиснет на шее, зацелует. И опять — пиши пропал парнишечка! Только весной, после одного происшествия, отрезвел я… И всю мою первую любовь как ножом обрезало. А теперь спать, Степа, спать!
* * *
Все утро Артем просидел сутулясь за столом — писал Маргарите Сидориной в далекий целинный совхоз «Марс».
«Твое письмо, Маргарита, все-то насквозь солнечное, пришло в то время, когда я малость прихворнул. И оно оказалось целительнее всяких лекарств. Читал и перечитывал. И что ты думаешь? Пообдуло меня свежим степным ветерком — бодрящим, забористым. Так пообдуло, что от меня и прилипчивая хворь отступилась. И встал я снова на ноги и теперь хожу вот понемногу с палкой.
А вчера получил еще одно письмо — и тоже с целины. Не догадываешься от кого? От Ватрушкина, окрестившего когда-то тебя Крошкой Марго. Но этот зубоскал и шут гороховый — наш, свойский парень, старательный и толковый тракторист-комбайнер — прямо-таки растревожил меня.
Вначале думал переслать тебе его письмишко, да вот не решаюсь… уж очень оно пересыпано все страсть какими солеными словечками. Лучше я тебе вкратце опишу про то, что меня так обеспокоило в письме Ватрушкина.
Совхоз, в котором началось наше боевое целинное крещение, так и стоит перед глазами. Тучные земли без конца и края. Да и сама местность для души приятная: березовые колки по буграм, заливные луга, Тобол-речка с плескучей волной… По весне эти бегучие волны нашептывают что-то ласковое прибрежной загрустившей иве. Не замечала? А на том берегу — опять веселые белоствольные березки и зовущие синие дали.
Короче: земля там такая — живи да радуйся! И название-то у совхоза какое — «Восход»! Но… не ладится у них что-то. То ли потому, что хозяйственного директора никак не заполучат, то ли сами парни как-то поостыли. А может, то и другое? Пишет Ватрушкин, что надоело ему бобылем жить и за других «ишачить». Оказывается, он все еще по-прежнему ютится в общежитии для холостяков.
Дальше он сообщает, что в позапрошлом году по осени женился. А уж к весне сбежал от молодой жены. Видишь ли, она, его Валентина, оказалась чересчур хозяйственной бабенкой: подай ей на двор и корову, и хряка восьмипудового, и стадо курочек-несушек. И Ватрушкин наш не вытерпел, сбежал. Сбежал и от «персональных» щей, и от кровати с никелированными шишками. Пришлось молодцу снова возвращаться в прокуренное, удручающе неприютное общежитие.
Рассказывает и о таком еще случае. Как-то январским утром ушли на станцию машины за грузами. А к вечеру завернул буран, да такой ералашный, что свету вольного не видно. А машины из рейса еще не вернулись. И в совхозе все стали беспокоиться: вдруг шоферов в степи застала непогода? Решили на выручку послать трактор. «Самого смелого, самого опытного хлопца надо снарядить», — сказал комсомольский секретарь. Выбор пал на Семена Абраменского. Ты, Марго, помнишь его? Высокий, лобастый такой парень был в нашей бригаде. Песни украинские здорово пел… Вот Семена и решили послать в степь. А он теперь уж женой, детьми, домом, всякой живностью обзавелся. Пошли к Семену, а жена: «Ушел куда-то». Искали, искали мужика, так и не нашли. А время идет, медлить нельзя. И послали тогда Ватрушкина. Этот и вызволил шоферов из беды. Ну, а Семен, где он пропадал, по-твоему? Потом дознались: под кроватью прятался. Когда приперли ребята, он так сказал: «Охота была жизнью своей рисковать! Я не такой простак, как тот… не помню уж его фамилии… Был у нас такой хлопец с Волги. Жив ли он сейчас, не знаю. Знаю одно: калекой с целины уехал». Ну, стыдить стали Семена. «Ты, говорят, у нас передовик, на доске Почета твоя личность красуется, тебе зазорно эдакое молоть!» А он им свое: «Надоело мне быть передовиком и сознательным! Хочу быть просто человеком. У меня вон тройка пацанят растет, им и то давай, и это. А главное, вынь да выложь молоко! А где его тут возьмешь, если своей коровы не завел?.. Думаете, мне охота за коровой навоз чистить, корм ей доставать и прочее такое?»
Но неужели так легко можно затащить в частнособственническое болото активного комсомольца, старательного производственника, компанейского парня? Только ли его жена во всем виновата? А где были его друзья, когда парень свернул с широкой дороги?
Хорошо, конечно, что Ватрушкин не прельстился увесистым кусищем свиного сала и жаркими пуховиками и вовремя разглядел за соблазнительно-умильными улыбочками своей Валентины ее стяжательное нутро. Хотя прямо скажу: жить так, как он сейчас живет, — тоже не счастье.
И беда наша в том, по-моему, что мы слишком много мечтаем о грядущем, когда на целине всласть заживут наши потомки в эдаких воздушно-розовых дворцах, нажатием разных там блестящих кнопок приводя в движение послушные машины. А уж машины эти сами будут и пахать, и сеять, и хлеб убирать. За такими-то вот рассуждениями о нашей любви к человечеству, к людям будущего мы частенько забываем о любви к человеку нашего — ей-ей! — героического настоящего. Это ведь не какие-нибудь сверхчеловеки, а простые наши люди повседневными своими делами прокладывают сейчас в трудных условиях дороги в будущее!
И разве не заслужил Ватрушкин, разве не заслужили другие ребята и девчата, осваивающие этот богатый край, нормальных условий жизни? Или квартиры с удобствами, легковые машины, театры, музеи и все прочие блага жизни в первую очередь должны предоставляться разным там краснобаям, призывающим других строить, пахать, рубать уголек? Ведь сколько раз партия била по рукам таких краснобаев-ловкачей, страсть как падких до легкой житухи! А они плодятся и лезут изо всех щелей, как тараканы. Ватрушкин с горечью пишет: новый их директор, вместо того чтобы ускорить строительство домов для целинников, занялся возведением собственного особняка. Ну разве это не удар по нашей целинной традиции: перед трудностями все равны?
Вчера же послал ответное письмо Ватрушкину. Очень уж он меня разозлил. Прямо-таки кулаки сжимаются, и драться хочется! Ну, посуди сама: что они там — маленькие дети? Их целый коллектив! А коллектив, если он дружный, горы может сдвинуть! Я ему, Ватрушкину, таи и рубанул: «Не моргайте зря, а вызовите-ка своего ретивого директора на комсомольское собрание да с перчиком его проработайте! И порекомендуйте на первых порах пожить в одной из землянок, в одной из тех самых, в которых селились первые целинники».
Посылаю, Марго, тебе адресок этого славного чудака. Напиши ему. Идет? А может, как-нибудь и навестишь? Ведь двести тридцать километров, разделяющих «Марс» и «Восход», не такое уж большое расстояние.
В заключение несколько строк о себе. Похоже, мне уж больше не видать целинных просторов. Еще осенью в Пятигорске врач сказал: «И не мечтайте!» Всю зиму думал: что же мне, горемычному, делать? Возможно, со временем и улучшится мое здоровье. Но сейчас вот… сейчас рад и тому, что стал понемногу ходить. С осени в поселке Тайнинка откроется средняя школа (раньше, когда я был мальчишкой, средней школы у нас своей не было — ходили в соседнее село). Наверно, пойду в школьную производственную мастерскую. Как-то так получилось — я теперь крепко связан с ребятами, с их добрыми делами по охране природы. У нас когда-то в Жигулях был заповедник. И тогда соблюдался порядок: не сруби дерева, не убей зверя. А сейчас под шумок стройки иные ловкачи до чужого здорово распоясались.
Два года назад здесь под корень порешили Наподборенский бор. У старых лесников не хватило силенок отстоять вековой бор — красу Жигулей. А куда только они не писали! Отцов приятель Антипыч сказывал мне: вернулся раз с порубки отец, сел на крылечке, достал из кармана кисетик с махрой, да и отошел. И «ох» не промолвил.
Но и сейчас, Марго, у нас здесь все еще изумительная природа. Бери осенью отпуск и приезжай. Я и Ватрушкина пригласил. А не прикатить ли вам с ним вместе? А? Так обрадуюсь!
Пиши хоть изредка. Не забывай. Артем.
P. S. А вот о главном-то и забыл! Как-то я послал Ватрушкину две свои технические придумки (даже не решаюсь назвать их рацпредложениями). Но он — Ватрушкин — представь себе, даже и словечком не обмолвился в письме о моем «творчестве». Может, там им недосуг такой мелочишкой заниматься? Тебе я тоже посылаю эти схемки. И описания — что к чему. Ты девушка толковая, разберешься. И еще вырезку из газеты посылаю: статью о целинном совхозе «Космонавт». Как сейчас помню теперешнего директора совхоза Мишку Горянкина (он у нас тогда механиком работал). Прочти внимательно статейку. Этот Горянкин — такой хват! — большую, видать, заботу проявляет о своих ребятах, Есть чему у него поучиться!»
