Начальник участка потёр указательным пальцем лоб.

— Ну, чулан так чулан. – Он выдвинул ящик стола и запустил в него руку. – А ваши-то, если не секрет, какую сказку будут запускать?

— Да кто их знает… – Г-н Рыбаков встал со стула. – Придумают что-нибудь. Традиционное. Спасибо вам большое.

— Только из уважения лично к вам, Михал Филипыч… Так и вижу, что про меня завтра в «Балтийке» будет написано…

Начальник участка отвёл г-на Рыбакова с подоспевшим секретарём в подсобное помещение. На двенадцати квадратных метрах громоздились старые стулья, швабры и вёдра. Под потолком горела тускловатая лампа без абажура.

Следом подошёл Первый канал.

— Михаааал Филипыч! – заныла мужская половина съёмочной группы. – Ну как мы тут будем снимать! Темно, тесно, хлама выше крыши…

— Да шёл бы ты, Витя… – Г-н Рыбаков сел на ближайший стул и закрыл глаза. – По мне, так хоть вообще ничего не снимайте…

— Михааал Филипыч!..

— Витька, кончай орать, – сказала женская половина. – Вытаскивай лучше всё в коридор. Давай-давай, живенько! Стены отличные. Снимешь правильно – сойдёт за карцер какой-нибудь.

Через две минуты в комнате остались стул с г-ном Рыбаковым и ободранная скамейка, видавшая советские виды. Съёмочная группа забилась в угол, ощетинившись камерой и лампой на 200 ватт.

Митю привели двое милиционеров.

— Спасибо, – сказал им г-н Рыбаков. – Прикройте дверь, пожалуйста. У нас пятнадцать минут.

Дверь закрылась.

Митя измученно ссутулился посреди комнаты. Его руки заметно дрожали.

Г-н Рыбаков с отвращением посмотрел на него. Затем отпил кофе из бумажного стакана и придал лицу участливое выражение.

— Садись.

Митя кое-как опустился на скамейку.

— Вот так очень хорошо, Михал Филипыч! – обрадовалась женская половина съёмочной группы. – Скажите только теперь что-нибудь, и мы всё.

— Варвара, – сказал г-н Рыбаков всё с тем же участием на лице.

— Меня Дмитрий зовут, – сказал Митя.

— Варвара, – повторил г-н Рыбаков. – Волчица ты, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня. Всё?

— Всё, Михал Филипыч, спасибо! – Телелампа погасла, и в комнате стало в три раза темней. – Пойдём-пойдём, Витька.

Съёмочная группа торопливо свернула удочки и убралась из комнаты.

— Так. Теперь слушай меня внимательно. – Г-н Рыбаков убрал с лица участие и вернул отвращение. – Я Михаил Рыбаков, гендиректор «Янтарьгаза». Фактически, посол России в Кёнигсберге. Понимаешь?

— Понимаю, – прошептал Митя. Его понимание, если помните, тестировали уже второй раз за утро, и первый раз кончился плохо.

— Поколотили уже тебя?

— Да! Очень сильно! – оживился Митя. – Только не милиция, а там… В камере…

— Я знаю, что не милиция. Милиция здесь сама никого не бьёт… – Г-н Рыбаков отхлебнул ещё кофе. Отвращение на его лице приняло мечтательный оттенок. – Это хорошо, что поколотили. Если б не ты, я бы сейчас летел на Кубу. В самый что ни на есть данный момент. И моя жена летела бы со мной. А не жевала бы платки  у телевизора –  выживет Ребекка или не выживет.

— Извините… Так тупо вышло! Я же не…

— Ты слушай дальше. Сейчас тебе потащат на пресс-конференцию. Там будет много народу, много журналистов. Они будут задавать вопросы. Отвечать на них будет, скорее всего, министр внутренних дел. Волокитина её зовут. Она расскажет, что произошло, какое ты говно и так далее – всё как есть. Твоя задача при этом – сидеть с оскорблённой рожей. Ни на какие вопросы ты не отвечаешь. Заявляешь в начале, что на вопросы будешь отвечать только в присутствии своего адвоката. И всё. После этого молчишь.

Большой глоток кофе.

— А адвокат потом будет, да? – робко спросил Митя.

— Не нужен тебе никакой адвокат. Если сделаешь всё, как я говорю, через пару дней тебя депортируют в Россию. Там взвесят ещё пиздюлей, покажут по телевизору и отпустят. Если не сделаешь, как я говорю, останешься здесь и сядешь на пять лет. Это если Ребекка не умрёт. Если умрёт – на все десять. Только ты их не отсидишь. Тебя сначала выебут в задницу, а потом ты поскользнёшься в душе, насмерть. И никакой адвокат тебе не поможет. Понимаешь?

Митя испустил утвердительный стон.

— После пресс-конференции тебя отведут в кабинет. Там с тобой будут разговаривать двое или трое человек. Из МОНи. Это их Министерство охраны независимости, аналог нашего ФСБ, если ты не в курсе. На их вопросы ты должен отвечать. Прямо и честно. Всё, что помнишь. Жми на то, что ты кретин и распиздяй. Ты траву раньше курил?

— Да.

— Можешь соврать, что не курил. Что первый раз. Но больше не слова лжи, понимаешь меня? Спросят, сколько раз в неделю дрочишь – отвечаешь сколько.  Да и про траву… – Задумчивый глоток кофе; взгляд на глазок камеры под потолком. – Про траву тоже лучше не врать. После допроса тебя посадят в одиночную камеру. Ради твоей сохранности. Я бы на их месте не цацкался с тобой. Но у них, на твоё мудацкое счастье, есть закон на этот счёт… – Глоток кофе. – В камере ты сидишь, молишься за выздоровление Ребекки.  Ждёшь депортации. Всё запомнил?

— Да… Кажется…

— Повтори.

Митя повторил.

— Всё. – Г-н Рыбаков поднялся со стула и вышел из комнаты.

Недопитый кофе он выкинул в урну у крыльца. Посмотрел на часы. Было уже без четверти девять. На газонах вокруг участка появились свободные места – многие журналисты ушли в бизнес-центр на другой стороне проспекта. Там должна была состояться пресс-конференция. Те, кто ещё оставался, хлынули было в его сторону, но по периметру крыльца стояли широкие мужчины из службы безопасности «Янтарьгаза». Они привычно окружили его и довели до машины.

— Ну, как он, Михал Филипыч? – спросил секретарь, выруливая на проспект. – Телевизионщики уехали уже. Уже склеивают там, наверное…

— Да как он… Мудак он… Погоди-ка… – Г-н Рыбаков запустил руку в пиджак и вытащил трезвонящий телефон. Посмотрел на экран. – Нет, ну так и знал… Перезванивает… – Он поднёс трубку к уху. – Да, Светлана, слушаю вас.

— Ещё раз доброе утро, Михаил, – сказала Бухгальтер уставшим голосом. – Не буду вас долго отвлекать. Хотела только сказать, что не смогу вас принять в понедельник.

— Спасибо, Светлана.

— До свиданья.

— До свиданья. – Г-н Рыбаков опустил руку с телефоном. Сосредоточенно вдохнул и выдохнул.

Секретарь на мгновение оторвался от дороги, чтобы посмотреть на него с вопросом.

— Плохо всё, Серёжа, – сказал г-н Рыбаков. – Не может Бухгальтер его депортировать.

— Но вы же так и думали. Разве нет?

— Да я не думал. Я знал. Кто ж сам в петлю полезет? Точно не Бухгальтер. Только…

Он сделал неопределённый жест и не договорил.

Да и что было говорить? Г-н Рыбаков не верил в успех своих действий. После девяти лет в Кёнигсберге он знал, что шило в мешке дольше суток не держится, государственные тайны дают огромными заголовками на первой полосе, а всякое грязное бельё полощется, в среднем, по трём каналам одновременно. Он рассчитывал всего лишь оттянуть неизбежное. Даже сверху от него требовали минимум: дать скромную фору российской версии событий, чтобы та успела обрасти налётом правдоподобия. Выполнимо? Опыт нашёптывал: вполне.

— Кто ж виноват, что второго клоуна нашли журы, а не вы? – через два с половиной часа скажет г-н Рыбаков кому надо.

И захлопнет телефон.

И будет совершенно прав.

Примерно в то же время, когда г-н Рыбаков наставлял Митю, второй клоун, он же Гена, проходил инструктаж в головном офисе КТВ-1 на Литовском Валу.

Туда его привёз микроавтобус, размалёванный символикой канала и девизом «Лучше увидеть первым». Двое держиморд с интеллигентными голосами вывели Гену из машины и проводили под самую крышу восьмиэтажного дворца из стекла и зеленоватого металла, блестевшего на майском солнце. У лифта, на пружинистом ковре, их ожидала босая женщина с очень стройными ногами. Ногти на ногах были выкрашены в цвет ковра – синий. Кое-как оторвав глаза от ног, Гена увидел тесное чёрное платье, словно обгрызенное снизу и сверху. Над платьем сияли бронзовые плечи. Сверкала профессиональная улыбка.