В конце августа 68-го, буквально за неделю, семья развалилась окончательно. Это на суде истории могли судить Брежнева и Капека. В квартире Линдбергов за удушение Пражской весны ответственность несла лично Таня. Она отвечала за то, что коммунизм перекрыл себе последний кислород. За то, что коммунизм вонял портянками и танковым топливом. За то, что в лапах русских учение Маркса стало переизданием московской сказочки о Третьем Риме, а затем и вовсе оказалось религиозным  вздором, христианством в научном фантике. Таня была виновата даже в том, что юный Бенгт повёлся на всё это. Неделю в квартире Линдбергов без конца орали и плакали. Дело едва не дошло до рукоприкладства.

Рогер к тому времени был необратимо двуязычен и после развода остался с матерью. Его младшую сестру, тётю Ребекки, Бенгт забрал к себе. Выучить «мамин язык» до конца она не успела. Когда из Кёнигсберга приезжают журналисты, она внимательно слушает их вопросы, кивает и отвечает по-английски.

В семейной жизни Рогера сценарий повторился с зеркальной точностью: ему досталась девочка, Ребекка. Жене отошёл второй ребёнок, мальчик. Он тоже не говорит по-русски. Развод состоялся в 91-ом – по чистому совпадению. Ни Россия, ни коммунизм, ни крах коммунизма не виноваты в том, что Рогер стал отцом-одиночкой.

Если вам никак его не представить в этой роли, я, во-первых, напомню, что Рогер всё-таки швед. А во-вторых, помогу. Вообразите длинного, худого типа тридцати лет от роду в семейных трусах. В шесть сорок пять утра, изнасилованный будильником, он сползает с дивана и ковыляет варить кашу. Пока вода медленно греется на электрической плите, принимает душ. Моет, главным образом, голову. Побриться не успевает. После душа бухает в воду овсяные хлопья и пропускает через соковыжималку три апельсина. Выпивает огромную кружку чёрного кофе (помешивая кашу). Заедает яблоком. Приготовив завтрак, идёт в комнату. Там, поперёк бывшей супружеской постели, сопит Ребекка, которой только исполнилось шесть. Рогер нащупывает рукой магнитолу. Из тихого кассетного шипения выскакивает ползучий бас композиции Close to Me ансамбля The Cure.

На первой строчке припева Рогер включает свет.

— Нееееей. – Ребекка мотает головой, не открывая глаз.

— Да, – говорит Рогер.

Он одевается, пока Ребекка ковыряет ложкой кашу и без конца бухает в неё брусничное варенье. Он сгребает с пола проверенные сочинения гимназистов. Суёт в портфель. Проверяет ещё одно, умещая на полях размашистые комментарии. Бросает в рот жвачку. Причёсывается (рукой). Инспектирует Ребекку: каша в компосте (≥80%), посуда в посудомойке (вся), зубы почищены (щёткой), одежда надета (кроме свитера). Натягивает на неё свитер.

— Косички. – Ребекка зажимает в кулаке прядь своих волос.

— В среду, – говорит Рогер.

Они влезают в куртки и выходят во двор, где стынет теплолюбивый фиат с длинной ржавой царапиной на боку. Пять минут на прогрев, три минуты до садика, потом семнадцать до гимназии, полной подростков, исповедующих грандж и невыносимых в эксплуатации. После подростков университет, библиотека и диссертация. Однако это уже другие роли Рогера. Их представить несложно.

И причём же, спросите вы, здесь Кёнигсберг? Чем таким кончилось образцовое шведское отцовство Рогера?

Ну, во-первых, не «чем», а «кем». Девушкой по имени Наташа Киракосян. Той самой, с пятисотрублёвой купюры. Они с Рогером писали диссертации у одного научного руководителя.

— Рогер!!! – крикнула Наташа в один промозглый октябрьский день с другого конца университетской стоянки. – Они только что дату назначили! Он будет! Будет!!!

Напомню: 15 октября 1992 года калининградский парламент большинством в три голоса решил провести референдум – тот самый, который задним числом переименовали в Плебисцит, чтобы как-то отличать от двадцати пяти проведённых позже.

Ну, шут с ним, пусть будет Плебисцит. Главное, что 24-го января 83% жителей города и области, распалённые истерическими дебатами и мордобоем в прямом эфире, дошли до ближайшей школы, чтобы проголосовать за «широкий суверенитет» (51,1%), против него (46, 7%), воздержаться (0,2%) и неправильно заполнить бюллетень. Теперь в Кёнигсберге 24-го января салют и вручение госнаград деятелям культуры. Иными словами, День независимости. Хотя собственно независимость наступила осенью, под шумок. Точнее – под танковый обстрел Верховного Совета в Москве.

Тогда же утвердили решение ознаменовать годовщину Плебисцита акцией по раскрутке нового государства. Акцию назвали, естественно, «День Янтаря». Угрохали несколько процентов бюджета на рекламу в иностранных эфирах.

Реклама обещала: в «День Янтаря» (21.01 94) по всей Калининградской области и в дюжине иностранных столиц (Москва в это число, ясное дело, не попала) откроются пункты, где любой совершеннолетний желающий сможет записаться в граждане «Республики Западная Россия». Для этого требовалось предъявить удостоверение личности и уплатить тридцать немецких марок в пересчёте на местную валюту. Взамен обещали красивый паспорт и «набор гражданина Янтарной республики». Десятью годами позже этот набор окрестили бы «стартовым пакетом».

В День Янтаря Рогер прогревал фиат дольше обычного.

Из попытки надышаться перед сменой вех его вывела Ребекка:

— Па, ну поехали. – Она пихнула его в бок. – Ты обещал Наташе.

Наташа Киракосян так и не дописала свою диссертацию. Она вернулась в Кёнигсберг сразу после объявления даты референдума, чтобы раздавать листовки и ходить по квартирам, расписывая населению будущие прелести независимости. Население охотно слушало (по крайней мере, делало вид) и предлагало чай с печеньем, потому что Наташина славяно-армянская прелесть была хорошо видна и в настоящем.

В конце декабря Рогер оставил Ребекку у бабушки и поехал в Кёнигсберг. Он не ступал на территорию СССР с 76-го года; его передёргивало от тоски по Наташиному телу; его распирало от скептических колкостей в адрес калининградской независимости. Из этих ингредиентов получился самый новогодний Новый год в его жизни: кочевой, многодневный, заправленный сексом, нашпигованный спорами до потери голоса, залитый литрами «Советского шампанского» и пахнувший конопляным дымом, тогда ещё нелегальным, но уже доступным на каждом втором углу.

Потом, за неделю до референдума, Наташа последний раз приехала в Швецию. Она провела три дня в его квартире, но не с ним, а с Ребеккой. Днём она помогала Ребекке прогуливать школу и валяться в свежих сугробах. Вечером пересматривала с ней «Принцессу-невесту». Ночью спала, держа её в охапке, лицом к двери, в которой то и дело бессловесно маячил изнемогающий Рогер.

Их последний спор начался прямо в машине, по дороге из аэропорта, и закончился через час на кухне, в присутствии Ребекки. Окей! орал тогда Рогер. Если эта независимость протянется больше месяца! Если в течение месяца твоих фридом-файтеров не повяжут и не повезут в Москву на геликоптере! На вертолёте, поправила Наташа. На вертолёте!!! поправился Рогер. Что тогда? спросила Наташа. Тогда! продолжил Рогер. Тогда я обещаю, что сам! Лично! Перееду в Калининград! С Ребеккой вместе!

Маловато будет, сказала Наташа. Обещай ещё прочитать «Критику чистого разума» до конца.

Обещаю! рявкнул Рогер. По-немецки!

Ура!!! Ребекка повисла у него на шее. Мы будем жить с Наташей!

Посмотрим на папино поведение, сказала Наташа.

Смотреть на папино поведение Ребекке пришлось в одиночку. Утром 21-го января, за три дня до референдума, Наташа улетела обратно в Кёнигсберг. На следующее утро тело Наташи, полураздетое и изуродованное ножевыми ударами, нашла пенсионерка, гулявшая с таксой на острове Канта.

Сторонники независимости выстроили свою кампанию вокруг нехитрого лозунга «Будь свободен!» В их главном ролике замогильный голос повторял «будь свободен от…» – и шла видеочереда гадостей, безоговорочно приписанных Москве. Там было всё: от взорванных церквей и массовых репрессий до шоковой терапии и бандитского капитализма.