Митя посмотрел на Гену с отвращением.

— Ну, допустим, – сказал он. – А как обратно?

— Ой, а обратно вообще смешно! – Надя махнула рукой и тут же машинально поправила деревянный браслет на запястье. – Тоже через Косу. Включаю дурочку и начинаю по-латышски лепетать и по-русски вперемешку. Мол, сама латышка и дядя мой латыш, гуляла-гуляла по заповеднику, глядь – уже за границей! А паспорт в Клайпеде забыла! В гостинице! Они то ли ведутся, то ли им всё равно. Главное, пускают. Представляешь?

Она засмеялась. Митины руки заныли особенно сильно.

— Прикольно, – признал он. – А я чего-то думал, вы в Шенген можете без визы вообще…

— Это тока до пятнадцати дней, – снова встрял Гена.

— Угу, – подтвердила Надя. – Пока. Наша Бухгальтер сейчас в Брюсселе на очередных переговорах. Клялась и уверяла, что с января сделают три месяца без визы, как для всех нормальных людей. До тех пор я из принципа буду через Косу ездить.

Гена захихикал.

— А мы, значит, ваще край — самые ненормальные люди?

Надин румянец стал пунцовым.

— Ой. Ребята, простите меня, старую. Не подумала совсем. Я всё больше с местными русскими тусуюсь…

— Да чего там. Ерунда, – великодушно отмахнулся Митя. – Мы всё понимаем.

Чтобы сменить тему, он отхлебнул ещё безалкогольного пива и вслух пожалел, что Надя не едет с ними. Надя сказала, что ей и самой до слёз жалко пропускать такое. Эта шутовская работа, сказала она, вечно путает все карты. Надо бы бросать, да где ж в кризис другую найдёшь. Особенно чтоб компания была кенигсбергская (Надя говорила «кёнигсбешшская», с длинным и каким-то не совсем русским «ш») и не требовала рабочей визы.

Митя и Гена кивали с пониманием.

А второй эпизод случился в посёлке Ёнишкис. По его улицам бродили мятые постсоветские люди в спортивных штанах. Продавщица местного продуктового магазина, уже приняв деньги, спросила, вы какие русские?

— В каком смысле? – насторожился Митя, сгребая сдачу.

— Московские? Западные?

— Западные, – немедленно сказал Гена.

Машина с российскими номерами стояла на другой улице.

Митя бросил хмурый взгляд на Генины ботинки.

— Ты, может, и западный. А я московский. А чего?

Он попробовал смотреть на продавщицу с вызовом.

Продавщица задвинула кассу.

— Можно поменять рубли на рубли, – сказала она с бесстрастным литовским акцентом. – Хороший курс.

У неё были большие красные руки, большое багровое лицо и гигантская взбитая причёска.

— Ааа… — порозовел Митя.

Повинуясь уколу иррациональной вины, он поменял четыре российские тысячи, отложенные на обратную дорогу. Помимо двух кантов, ему достались пятеро леоновых, двое гофманов и одна светличная с причёской из «Бриллиантовой руки».

— Всё равно не догоняю чего-то, – признался он уже на улице. – Нафига она спросила, какие мы русские?

— Нафига, нафига… На говна пирога, – огрызнулся Гена. – Не знаю. Может, для западных у неё курс лучше. Чёття ваще вдруг на патриотизм развезло?

Тут, совершенно неожиданно для самого себя, Митя взял и разорался.

— Да достало уже твоё «Кёниг то, Кёниг сё, Кёниг хуё-моё»! Ты куда хочешь, а я из Пскова, понял? Из России, понял? А не из этого – из блядюшника твоего обдолбанного! Противно ну просто, блядь…

Гена прищурился. Хихикнул, коротко и снисходительно.

— Чё ж ты туда едешь? В блядюшник обдолбанный? Сидел бы себе в Пскове…

— Да щас я… – Митя решительно взмахнул пакетом с продуктами.

Однако в следующее мгновение угас.

— Да если б не ты и не «Евровидение» твоё сраное… – буркнул он неубедительно.

— Ага. Конечно.

И оба пошли к машине.

Остаток пути до Панемуне проехали в мире и согласии.

В Панемуне повторно встали в очередь.

Подолгу стоять, впрочем, не пришлось: колонны легковушек и автобусов двигались вперёд относительно резво. Только фуры еле-еле ползли по своей полосе. Их водители, измочаленные ожиданием, курили и смотрели в асфальт.

— Штамп или вкладыш? – спросил литовский пограничник, сличая бритую фотографию в Митином паспорте с обросшим оригиналом.

— Вкладыш.

Пограничник потянулся влево. Замер. Потом резко повернулся на сто восемьдесят градусов и вытащил из металлического шкафчика свежую пачку вкладышей, крест-накрест перехваченную аквамариновой полоской с цифрами и парой литовских слов.

— Обратно здесь будете ехать?

— Да.

Через двадцать пять секунд Митя получил свой вкладыш, пропущенный через принтер и шлёпнутый ярко-оранжевой печатью. Бумага на ощупь напоминала новенькую банкноту. По краям бежал орнамент из якорей, подзорных труб и чего-то не совсем понятного («Это типа секстант такой», — объяснил потом Гена). Официальное наименование вкладыша – «Приложение к дорожному документу» – было напечатано мелким псевдоготическим шрифтом и продублировано на четырёх языках, совсем уж микроскопическими буковками. Остальной текст был столь же мелок и пятиязычен. Без перевода обошлась только одна надпись на оборотной стороне: «Утверждено распоряжением министра туризма и транспорта РЗР от 16.01.2004».

Четвёртый язык поставил Митю в тупик.

— Последний английский, второй немецкий… Этот – польский, что ль? «Уууувкладка до подроз…»  А это какой? «Би-ла-га…» Предпоследний который?

— Шведский, – ответил Гена тоном эксперта. – Ты давай лучше это – поехали уже.

Митя сунул вкладыш под стекло. Тойота тронулась, въехала на мост и покатилась через Неман в сторону калининградской заставы.

— А чего шведский? Немецкий – понятно. Польский – понятно. Английский типа международный. Типа для всех. Шведский-то с какого праздника?

— Один из государственных языков. Чтоб шведам приятно было. Чтоб они отстёгивали там. Поддерживали. Для привлечения инвестиций, короче. У них даже фишка была пиарная по этому поводу. «Шведский язык – язык Балтики» и так далее. Типа, если Кёниг – столица Балтики, как же там без шведского? – Гена потряс головой, словно изумляясь неразумности человеческого рода. – Но много им с этого не капает. Шведам же что героин, что конопля – один хрен. Ужас ужасный. А в Стокгольме молодёжь на паромы стадами грузится – в Кёниг травку курить. Какие тут шведские инвестиции?

— Понятно… — Перед мысленным взором Мити проплыл светлый образ парома, набитого обкуренной шведской молодёжью. – Погоди, если у них столько государственных языков на вкладыше. Чего на деньгах тогда русский только?

Гена не знал ответа на этот вопрос и слегка вышел из себя.

— Откуда я знаю! Я не справочное… Щас в Тильзит приедем, купишь себе учебник новейшей истории. Просветишься.

— Чё ты дёрганый такой?

— Да я не дёрганый! Я просто уже…

— То-то я и вижу.

Тойота  пристроилась в очередной хвост — совсем коротенький, машин из десяти. Из хвоста было хорошо видно, как над заставой трепыхается красно-голубой флаг с узкой янтарной полоской посередине.

Ветер дул порывисто и сильно, но небо было чистое. Депрессивная облачность, омрачавшая Прибалтику, рассосалась ещё над Ригой, пока Митя зачарованно смотрел в рот Наде Олеховской.

На калининградскую пограничницу Митя и Гена пялились сообща. Из-под её фуражки, в которой, как в Надиной сумке, было что-то от Первой мировой, продуманно выбивались натуральные золотистые волосы. Бежевая форма сидела как влитая. Ремень портупеи, протянутый по диагонали от плеча до пояса, заметно преломлялся на груди.

— Здравствуйте. Ваши паспорта и вкладыши, пожалуйста, – сказала пограничница с польским акцентом.

Митя протянул ей всё, что мог.

— Цель вашей поездки?

— Туризм.

— Посещение конкурса «Евровидение»! – дополнил Гена.

Его так накренило, что голова почти лежала у Мити на животе.