— Давай! — махнул рукой мужчина, — и дверь закрой по быстрей, холодом тянет.
Кузьмич отошёл в сторону, пропуская смутно знакомую Паше физиономию. Точно: Витя Кисляк. Черный видел его в доме Хромого некоторое время назад — тот заявился представиться авторитету после отсидки, ну и заодно на первое время баблишка взять.
— Доброго дня честному народу, — стащил с головы меховую шапку неприятной наружности визитёр и махнул ей, держа зажатой в руке. — Витя я, ежели не забыли. Вообще-то я Хромого искал, Павел Семенович, — произнося уважительно имя-отчество, Кисляк ощерился, обнажая металлические фиксы во рту и добавил, — да который день найти не могу.
— Проходи, присаживайся, — кивнул Паша на кресло рядом со своим диваном. — Я за него пока тут, на хозяйстве. Так что, ежели какие вопросы — то тебе ко мне.
— Ну, я так и понял, — кивнул Кисляк, прошел и присел в мягкое кресло.
Порывшись в кармане пальто, Витя достал пачку денег и, кивнув на неё, перешёл к сути дела:
— Послушай, Паша. Тут такое дело — вы меня подогрели, когда я освободился. Возвращаю в лучшем виде.
Уголовник положил часть купюр на тканевый подлокотник и через паузу доложил туда ещё, но на этот раз куда больше.
— А ещё тут у меня делюга выгорела фартовая. Так что на общее выделяю, как полагается. Штуку, — увесисто произнес визитёр сумму, цепко глядя на Пашу — оценил ли размеры грева?
— От души, Витя. Ценю — порядок уважил, — кивнул Паша, взял пустой стакан в подстаканнике, крутанул ручку самовара, стоящего на столике перед диваном, и, налив туда кипятка, кивнул на заварку. — Выпей-ка со мной чайку. Расскажи, чо ты, да как устроился.
Кисляк снова довольно оскалился, поднялся, прихватив лавэ, положил бабки на стол ближе к Паше, сыпанул в стакан заварки горкой прямо с руки и вернулся в кресло, звякнув ложкой.
— Да потихоньку, Паша, устроился. У племяша живу, не тужу. Долго меня на воле-то не было — хожу да не узнаю всё кругом. Будто бы как-то по-другому всё стало. Интереснее, — хмыкнул мужчина и аккуратно отпил чая из кружки, громко хлюпнув.
Потолковав о том о сём, а больше ни о чём, Кисляк перешёл к действительно важному:
— Послушай, Паша. Ты не сомневайся, и Хромому передай — ежели чо, всегда подогрею, и если нужен буду для какого дела, обращайтесь, только рад. Но ты ж понимаешь: я десятку на курортах парился, тут всё по-другому стало.
— Чего подсказать? — понял Паша, куда клонит Витя.
— Да мне бы барыгу проверенного. Чтоб не ссучил меня мусорам. Техника есть — сбыть бы.
— А что за техника? — уточнил Черный, слегка насторожившись. Впрочем, в такие совпадения Паша не верил. А потому ответ на вопрос «что за техника» он уже знал.
— Видеодвойка дорогая. Ну и так, по мелочи, — подтвердил мысли Паши гость.
— Нормально, — кивнул Черный и, сделав глоток чая, ответил: — Ты в воскресенье тогда часикам к шести подгребай на Парковую. Это на юго-западе, ближний частный дом к пятиэтажке новой. — Паша назвал номер дома и продолжил: — Скажи, «к Вале от Черного». Вот Валентин тебе и поможет. Без палева и ценой не обидит.
— Ну чо? От души тогда? — расплылся в улыбке Кисляк.
Они посидели ещё несколько минут за чаем. Витя хотел было уточнить насчёт Хромого и узнать, отчего столько автоматных рож кругом нарисовалось, но не стал пока лезть в душу Паше. И так вышло ладненько.
А Паша, провожая гостя, подумал о другом. О том, что Вове Сержанту он про его видеодвойку ничего не расскажет. Выкусит пусть, рожа. Не хер было на Черного прыгать и за помелом своим не следить.
30 ноября 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев
Школа бокса сегодня не работала и была пуста. И я бы добавил — холодна, ведь внутри на выдохе из рта отчетливо был заметен пар. Михалыча я застал сидящим в тренерской в расстроенных чувствах. На нём было теплое пальто, наброшенное на плечи, поверх синего тренировочного костюма — пускай и не нового, но чистенького и опрятного. Мужчина жевал котлету, которую достал из стоящей тут же на столе стеклянной литровой банки (видимо, снабдила жена), вприкуску с чаем.
— О! Григорьев, какие люди. Заходи, чо там скребёшься? — увидев меня в приоткрытую дверь, он приглашающе махнул рукой и без предисловий начал жаловаться: — Вот так и живём, Григорьев. Тренировок нет второй день, ёдрён батон! Сперва на соревнования во, — Михалыч выставил вперёд кулак, сложенный в фигу, — потом на экипировку во! На хозрасчёт перевели — крутись как хошь! Теперь и получку на два месяца задержали уже, из которой мог что-то в зале подлатать.
Мужчина вздохнул, покосившись на то, как я молча сел на стул и тихо слушал его грустные речи, внимательно глядя на тренера.
— Ну чо ты смотришь, Григорьев? Думаешь, жалуется Михалыч? Да, ёдрена вошь, — жалуюсь. А херли ещё делать, скажи? Я-то у себя в домике, дворик держу, хозяйство. Чай, не умру, да и пожил уже, — он вздохнул, положил надкушенную котлету на тарелку перед собой. — Мне детей жалко. Вон их! — мотнул он головой куда-то на стену в сторону зала. — Им же в этой дыре нехер делать. Куда они? На улицу пойдут. Шапки со стариков сымать, людей бить. А может, и вообще… — пожевав губами и подумав, продолжил: — в кожу да металл одеваться будут, да клеи по подвалам нюхать насмерть. Перестроили страну, мать его етить! Дерьмократы херовы.
— Ну, по сути я с вами согласен, Сергей Михайлович. А конкретно что случилось? — наконец подал я голос, дождавшись, пока тренер затихнет.
— А конкретно — батарея со стороны стены проржавела. А как отопление дали — не выдержала и прорвало ее к едрёной фене. Чо не чуешь — холодно как? Вырубили отопление коммунальщики, чтоб не залило всё, — вздохнув, мужчина взял кружку чая и отпил. — Я в ЖЭК! Выписали наряд на новую батарею, но сколько ждать её — хер знает. Раньше за неделю оборачивались. Щас сказали — не факт, что до конца отопительного сезона. До конца сезона, Григорьев! Да тут потом без капремонта нехер делать, промерзнет же за зиму все к едреной фене! — зло ударил кулаком по столу мужчина, которого явно всё достало. — Серёга Кочергин с пацанов насобирал полтинник. Ну со слесарем договорюсь — сделает всё. Но сама батарея — это пара сотенных. А главное — где её достать-то? Да и на долго ли других хватит?
— Давай так, Михалыч, — я сунул руку во внутренний карман аляски, достал деньги и положил триста рублей на стол перед тренером. — Это лично от меня на ремонт. Не хватит — передашь через пацанов. Дам еще. А если будет лишнее — найдёшь на что потратить. Получится самому решить вопрос — хорошо. Но я тебе, Сергей Михайлович, на днях пришлю человечка — он ремонтом и строительством занимается, кооператор их Химок. Ты ему обскажи, какие у тебя проблемы и что надо. Он всё сделает. Я прослежу.
— А ты изменился, Григорьев, — внимательно посмотрел на меня мужчина, прищурившись. — Вырос как-то больно резко. Ходил раньше — обычный пацан, себе на уме, — мужчина крутанул мозолистой рукой возле уха, — тихий в общем-то, без амбиций. А теперь — деловой, конкретный. Настоящий мужик, не пацан. Неужто тюрьма за несколько месяцев так повлияла?
— А жизнь, Михалыч, сейчас такая пошла, что некогда долго взрослеть. Только успевай — самому выгребать, да товарищам не дать под воду уйти, — я встал на ноги и пошёл на выход, а возле двери обернулся и, посмотрев на тренера, пообещал: — Вот и тебе со школой, Михалыч, постараюсь утонуть не дать. Правильно ты всё сказал — если ты о детях не подумаешь, никто не подумает. Вот и думай, а мы поможем.
Выходя из школы и садясь за руль «копейки», я неожиданно понял ещё одну интересную вещь про нового себя. Если в прошлой жизни, по молодости, я думал исключительно о себе любимом, то в этой меня постоянно тянет помогать окружающим, не дать им упасть или того хуже — оскотинится. Причём касается это в основном людей, так или иначе близких настоящему Славке до гибели. Вот такое наследие пацан мне оставил, выходит. Я давно это подспудно за собой замечал, но только сейчас смог осознать полностью. Из меня прежнего и Славки получился совершенно новый человек.
