Так что Фрола можно вытащить, я это чувствовал. А раз так, то и план выстраивался сам собой: забираю своих, возвращаюсь в Академию, готовлю состав, лечу Фрола, после чего Кондрату не останется ничего, кроме как вернуть мне Злату. Пара дней, может три, если какой-нибудь ингредиент придётся поискать.

Я уже открыл рот, чтобы сказать Турову, что принимаю условия, когда почувствовал, как пальцы Златы неожиданно разжались. Ткань плаща перестала натягиваться, а дрожь, которая несколько минут передавалась мне в спину, исчезла.

Она меня отпустила.

Это было неправильно. Всё время в этом складе Злата держалась за мой плащ так, будто от этого зависела её жизнь, что, в общем-то, было недалеко от истины. А сейчас она вдруг взяла и отпустила…

Я обернулся и увидел лицо, которого у Златы Ярцевой не было никогда. Ни страха. Ни расчёта. Ни маски. Губы сжаты, подбородок вздёрнут, а в глазах горело что-то такое, от чего дар сработал сам, раньше, чем я успел подумать.

Страх — двенадцать процентов. Решимость — семьдесят.

Я знал, что это значит. Видел такое в прошлой жизни у бойцов, которые выходили на ринг, заранее зная, что проиграют. Не сломленные, не покорные, а даже наоборот — спокойные до жути, потому что выбор уже сделан и бояться больше нечего.

Твою мать, рыжая, ты чего задумала⁈

Спокойствие продержалось ровно секунду, и за эту секунду я успел понять, что ошибся. То, что я принял за холодный расчёт, на самом деле было кое-чем другим: не решимостью человека, у которого есть план, а тихим осознанием того, что плана нет, что выхода нет, что все варианты закончились и впереди ожидает только смерть.

Люди, которые понимают это по-настоящему, на мгновение замирают, потому что принять неизбежное можно только в полной тишине, а потом тишина лопается и наружу лезет всё, что копилось внутри.

А у Златы копилось много. Дар показал, как спокойствие разлетелось вдребезги и на его месте полыхнуло сразу всё: ярость, страх, отчаяние, перемешанные в коктейль, от которого у любого нормального человека отказали бы ноги. Но Злата не была нормальным человеком. Злата была загнанным зверем, который вместо того чтобы лечь и подохнуть, развернулся мордой к охотнику.

— Ну что, атаман? — голос девушки сорвался на первом же слове. — Нашёл виноватую? Поймал беззащитную студентку и угрожаешь ей смертью?

Туров смотрел на неё с ленивым презрением.

— Ты ведь старший брат! Ты должен был быть рядом! Должен был ходить с ним, прикрывать ему спину! А ты где сидел, пока он таскался в Мёртвые земли? В столице? В тёплом кресле? Пока твой младший каждую неделю рисковал жизнью среди тварей, от которых нормальные люди бегут не оглядываясь?

— Злата, заткнись, — тихо сказал я, потому что каждое её слово подбрасывало дров в костёр, который и без того горел слишком жарко.

Но она не слышала. Или слышала, но ей было уже плевать.

— Он вышел на арену сам! По собственной воле! Никто его туда не тащил, никто не упрашивал! Умелый боец, опытный ходок, и что? Проиграл какому-то химере-подростку! Значит, так его тренировали, значит, столько он стоит, а ты вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза, ищешь крайнюю! Как удобно!

Голос взлетел до крика, и несколько ходоков у стены переглянулись. Туров молчал, и именно это молчание заводило её ещё сильнее, потому что Злата привыкла, что люди реагируют, а когда не реагируют, она не знает, куда девать энергию, и та лезет наружу уродливыми потоками.

— А если бы его сожрали в Мёртвых землях? Если бы он просто не вернулся однажды, как не возвращаются многие ходоки в этом городе? Что бы ты сделал, Кондрат? Пошёл бы за ним? Пошёл бы зачищать Мёртвые земли в одиночку и мстить тварям за братика? Что-то я сомневаюсь. Погоревал бы немного, а потом так же вернулся бы в столицу, жить своей жизнью. А тут так удобно вышло, правда? Враг не бешенная тварь из третьего порога, а беззащитная студентка, которую можно поймать, запереть и прикончить без всякого риска. Герой прям!

Она развернулась к ходокам.

— А вы чего уставились⁈ Вы тут все такие смелые, такие бывалые, стоите и молчите, пока ваш атаман собирается убить девчонку за то, что его братец оказался слабаком! Вся ваша Сечь такая! Дыра на краю мира, куда скидывают тех, от кого все отказались, и вы ещё делаете вид, что тут есть какие-то правила! Какой-то, мать его, кодекс! Да у вас кодекс один: кто сильнее, тот и прав, а остальные подыхайте молча!

— Ярцева! — я шагнул к ней, но она отпрянула, и глаза у неё были мокрые, хотя голос ещё держался.

— А Академия⁈ Три года в этой помойке! Три года! Думаешь, кто-нибудь хоть раз спросил, как я? Как мне? Преподавателям плевать, студентам плевать, все ходят мимо и делают вид, что так и надо, а стоит оступиться — сразу налетают! Метку на дверь, нож под рёбра, и пусть девочка сама разбирается, потому что здесь каждый сам за себя!

Она задохнулась, сглотнула, и следующие слова вышли тише, но от этого злее.

— А ты, Морн… Ты хуже всех. Потому что ты мог помочь. Мог взять к себе, мог защитить, ты же всех вокруг подбираешь, каждую сломанную игрушку, каждого бродячего щенка, а на меня посмотрел и решил, что я этого не стою. И теперь стоишь и ждёшь, когда он меня прикончит, потому что тебя волнуют только ТВОИ люди, а я всего лишь расходный материал, который не жалко пустить на убой.

Я промолчал. Не потому что она была права, а потому что спорить с человеком в истерике — всё равно что тушить пожар бензином. Каждое моё слово только подбросило бы ей топлива, а мне нужно было ровно обратное: чтобы она выдохлась и замолчала раньше, чем у Турова кончится терпение.

— И знаешь, что самое смешное? — Злата медленно повернулась к Кондрату, и голос вдруг стал почти спокойным, что было хуже любого крика. — Из всех людей в этой комнате, из всех, кто мог бы мне помочь и не помог, самый жалкий — это ты. Потому что ты не страшный, Кондрат. Ты просто трус, который боится признать, что главный виноватый здесь…

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— … это ты.

Секунду ничего не происходило. Палец Златы упирался в грудь Турова, слёзы блестели на её щеках, а по складу разливалась тишина, густая и неподвижная, в которой каждый из присутствующих успел подумать одно и то же.

Туров смотрел на рыжую сверху вниз, а потом дар показал, как цифры самоконтроля поехали вниз, сначала медленно, потом быстрее, а потом обвалились разом, и за каменной маской не осталось ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости.

Я уже двигался к Злате, когда Кондрат начал подниматься из-за стола. Воздух вокруг его правой руки уже сгущался, уплотнялся и тихо выл, закручиваясь в тугую воронку. Кто-то из ходоков попятился к стене, лекарь вжался в угол, а Злата всё ещё стояла с вытянутым пальцем, не понимая, что её слова, похоже, только что подписали ей смертный приговор.

А в следующее мгновение с ладони Турова сорвался воздушный кулак и полетел прямо в рыжеволосую.

Тело среагировало раньше головы. Я сбил Злату с траектории удара плечом в корпус, жёстко, без церемоний, потому что церемонии стоят времени, а времени у рыжей оставалось ровно до того момента, пока воздушный кулак не долетел до места, где она стояла секунду назад. Злата отлетела в сторону и рухнула на каменный пол, проехавшись локтями по камню.

Воздушный кулак прошёл в полуметре от моего уха, обжёг щёку холодным потоком и врезался в штабель ящиков рядом с Мареком. Доски разлетелись в щепки, пыль взметнулась к потолку, капитан отшатнулся, успев закрыться предплечьем, но удар всё равно отбросил его на шаг, а острая щепка чиркнула по щеке, оставив красную полосу.

Я лежал на каменном полу рядом со Златой, когда почувствовал, как воздух в складе изменился. Не остыл, а именно изменился, стал плотным, колючим и обжигающим. Изо рта повалил пар, а пальцы на рукояти меча онемели за пару мгновений.

Я поднял голову.

Серафима смотрела на то место, где только что прошёл воздушный кулак, и в её фиолетовых глазах стоял ужас за меня, который в следующее мгновение выгорел дотла и уступил место ярости, какой я у неё ещё не видел. Иней ударил по полу от её ног белой волной, ледяные иглы взрезали камень, а морозный туман заклубился вокруг Озёровой так густо, что на секунду она почти исчезла в нём, и видны были только глаза: фиолетовые, горящие и нечеловеческие.