— Живой? — крикнул я.

— Теоретически — да, — отозвался Игнат, не меняя позы. — Практически вопрос дискуссионный.

Гриша хрюкнул от смеха и тут же попытался замаскировать это кашлем. Получилось неубедительно.

— Встал и продолжил, — скомандовал Марек.

Игнат встал, привычно побарабанил пальцами по бедру, переваривая очередное падение, и снова встал в стойку. На этот раз колени были согнуты, центр тяжести держался примерно там, где надо, и хотя до «хорошо» было ещё далеко, от первой попытки это отличалось как небо от земли. Медленный, но всё-таки прогресс.

Впрочем, сегодня у всех так. Гриша учился не бороться с собственным телом, Фёдор впервые ткнул кулаком в чужое ребро, я наконец протолкнул импульс до кулака. Маленькие шаги, каждый из которых по отдельности ничего не стоит, но когда они складываются вместе, из них получается направление, а из направления рано или поздно вырастает движение.

Я дал команду на перерыв. Данила остался стоять, потому что сидеть после спарринга считал ниже своего достоинства. Гриша рухнул на лавку так, что она жалобно скрипнула. Фёдор сел на землю и вытянул длинные ноги поперёк прохода, а Павел привалился к стене и привычно дёрнул плечом. Игнат аккуратно опустился рядом с Фёдором и начал что-то тихо считать, водя пальцем в воздухе.

Марек подошёл ко мне.

— Хотите верьте, хотите нет, — сказал он вполголоса, — но парень обучаем. Тело у него катастрофа, координация ещё хуже, силы примерно как у мокрой кошки. Но он запоминает с первого раза и не повторяет ошибку дважды. Падает четыре раза на одном упражнении, и каждый раз по-новому, потому что старые ошибки уже учёл.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому он здесь.

Я задержал Марека, когда бойцы начали подниматься для второго круга. Мне нужна была встреча с Розой, сегодня, потому что если ночной гость знал обо мне достаточно, чтобы прийти на крышу и разговаривать, то где-то в Сечи существовали люди, которые знали о нём. А у Розы за двенадцать лет накопилась такая паутина связей и должников, что если кто и мог помочь мне аккуратно прощупать, кто в этой Империи играет на таком уровне, то только она.

— Мне нужно увидеть Розу, — сказал я Мареку. — Сегодня. Организуешь?

Марек кивнул, не задавая лишних вопросов, потому что «организуешь» в его понимании не требовало объяснений, оно требовало выполнения. Он уже открыл рот, чтобы уточнить время, но тут его взгляд скользнул мне за плечо, и лицо изменилось.

Я обернулся. Маша бежала через площадку, и при виде неё стало ясно, что второй круг тренировки подождёт.

Она бежала. Без мантии, в простой рубашке, которая промокла насквозь и облепила тело, обрисовывая маленькую грудь, но Машу это, похоже, совершенно не волновало. Волосы растрёпаны, мокрая прядь прилипла ко лбу, щёки раскраснелись от бега. Причём одежда на ней была та же, что и вчера вечером, будто она так и не ложилась.

Дар считал её эмоции ещё до того, как она добежала: тревога сорок два процента, растерянность тридцать один, и двадцать семь процентов чистого удивления. Она остановилась передо мной, хватая ртом воздух, колени в грязи, будто падала по дороге и не останавливалась, чтобы отряхнуться.

— Артём, — выдохнула она, еле переводя дыхание. — Там Серафима… там…

Она замолчала, попыталась сформулировать мысль, не смогла и просто замотала головой:

— Нет… тебе лучше самому это увидеть.

Я вылетел с тренировочной площадки вслед за Машей, а она уже мчалась через двор Академии, расталкивая студентов и даже не пытаясь извиняться. Это само по себе было настолько необычно, что я на всякий случай прибавил ходу.

Мы пролетели мимо группы первокурсников, которые как раз спорили у колоннады. Маша даже не притормозила, просто растолкала их плечом и побежала дальше, а я только услышал за спиной возмущённое:

— Эй!

В другое утро она бы от такого шарахнулась в сторону, извинилась раз десять и ещё неделю переживала бы, что кого-то толкнула. Сейчас же даже головы не повернула.

Я настиг её лишь на лестничном переходе между корпусами. Только теперь, когда расстояние сократилось, мне удалось по-настоящему её разглядеть. Юбка казалась вызывающе короткой для девушки, которая привыкла прятаться в безразмерной мантии, словно улитка в надежной раковине. Сама же мантия и вовсе бесследно исчезла.

Внешность тоже претерпела немало изменений: растрёпанные волосы, расправленные плечи и чеканный, уверенный шаг. Больше никакой привычки жаться к стенам, будто каждый встречный — затаившаяся угроза, а единственная цель в жизни — слиться с интерьером и стать невидимкой.

Теперь она летела через коридоры Академии с таким видом, словно занималась этим с самого рождения. Со стороны могло показаться, что она наконец-то излечилась от вечных страхов, обрела внутренний стержень и внезапно познала радость свободы. Это было очень неплохо и я бы с удовольствием хотел бы в это поверить, если бы не одна прозаичная деталь.

Когда на повороте под сводами арки ветер донёс до меня её шлейф, пазл сложился в куда более приземлённую картину. Маша была не просто не в себе, нет… она была беспросветно, монументально пьяна. Причём, судя по тому, с каким воодушевлением она штурмовала пространство, стадия «тихого созерцания» её миновала, уступив место фазе абсолютного всемогущества.

— Маша! — крикнул я, пытаясь не отставать. — Ты до-скольки вчера пи…

— Потом! — бросила она на ходу, даже не обернувшись. — Быстрее!

И она снова прибавила скорость.

Мы вихрем ворвались во внутренний двор, распугивая зазевавшихся студентов, и нырнули в очередной узкий проход. Маша неслась впереди, с поразительной ловкостью лавируя в толпе. Временами она буквально прокладывала себе путь локтями, будто внезапно решила, что в расписании Академии на сегодня назначен «день большого тарана».

И только на середине следующего перехода до меня добрался холод.

Сначала он казался обманчиво безвредным — лёгкий сквозняк, какой бывает в сырое утро после затяжного дождя. Но стоило сделать пару шагов, как стало ясно: погода здесь ни при чём, так как холод был магическим. Тем самым, «неправильным» льдом, от которого воздух внезапно тяжелеет, превращая каждое дыхание в колючее облако пара, а кожа на лице неприятно стягивается, будто по ней медленно ведут осколком мокрого льда.

Маша, судя по всему, почувствовала то же самое, поэтому её и без того безумный темп стал ещё яростнее.

— Почти добрались! — бросила она через плечо, не сбавляя хода.

Спустя мгновение мы пулей вылетели на главную площадь Академии, и причина её спешки предстала перед нами во всей красе. Студенты застыли неровным полукругом, выдерживая почтительную, пугающую дистанцию. В толпе царило несвойственное этому месту молчание: ни шепота, ни привычной суеты, ни смешков. Все замерли, пригвождённые к месту чем-то, что происходило в самом центре площади.

Серый камень академии уже покрылся белесой изморозью. Тонкие ледяные капилляры расползались от центра площади, жадно цепляясь за ступени, гранитные колонны и подолы мантий. Казалось, кто-то невидимый медленно опутывает здание гигантской призрачной паутиной, вытканной из инея.

И в самом сердце этого плетения застыла Серафима. Она выглядела так, будто завершала свое превращение в ледяную королеву: плечи напряжены до предела, пальцы хищно разведены. От её ладоней исходила такая стужа, что воздух вокруг них дрожал мутным маревом. Фиолетовые глаза полыхали — и это не был «красивый огонь» из дешевых романов, нет… это был тот самый взгляд, после которого люди неделями боятся смотреть в зеркала.

Прямо перед ней, вжатая в низкое каменное ограждение, стояла Злата. Лёд уже успел схватить камень за её спиной, вздымаясь по бокам двумя прозрачными рёбрами, словно челюсти капкана, готовые вот-вот сомкнуться. Казалось, ещё минута — и эта дура либо лишится чувств, либо пары пальцев, либо и вовсе — жизни.