Скудный бюджет, но работать можно. Так что перейдем к следующей стихии — воде.

Здесь я попробовал другой подход, вспомнив технику Данилы. Не разгонять энергию, а наоборот, замедлить, сделать текучей, позволить ей растечься по ладони, как вода растекается по блюдцу.

Первая попытка провалилась, потому что «замедлить энергию» оказалось значительно сложнее, чем её «разгонять». Ускорять я уже привык, тренировки на столбе научили гнать импульс по маршруту. А вот притормозить, да ещё в нужный момент, да ещё изменив при этом качество потока… Бррр… мозг-то всё понимал, только вот каналы сопротивлялись, будто я пытался заставить реку течь вверх по склону.

Но на пятой попытке что-то сдвинулось. Импульс замедлился на выходе, энергия загустела и стала похожа не на поток, а на каплю, которая повисла на кончиках пальцев и не хотела ни падать, ни испаряться. Я осторожно раскрыл ладонь, и в лунном свете увидел, как на коже собирается влага, которой секунду назад не было.

Всего несколько капель. Чайная ложка воды, от силы. Но это было прекрасно…

Так, что там дальше? Кажется, я вошёл во вкус.

Воздух оказался проще, чем я ожидал. Видимо, принцип был ближе всего к усилению: направить импульс наружу и позволить ему оттолкнуться от точки выхода. Не сжимать, не замедлять, а выпустить, как выдох. На третьей попытке с ладони сорвался порыв, который сдул с ближайшей скамьи забытую тряпку и качнул ветки куста в двух метрах от меня.

Это был слабый порыв, как вздох простуженного котёнка, но всё же направленный и контролируемый.

А вот земля далась тяжелее всего. Я сел на глину, прижал ладонь к мокрой поверхности и попытался послать импульс вниз, в грунт, как описывал Гриша. Но земля оказалась самой упрямой собеседницей за последнее время, и учитывая, что в моей жизни были Серафима, Злата и мадам Роза, это о многом говорило.

Энергия уходила в неё и пропадала бесследно, без малейшего отклика. Пять попыток, шесть, семь. Ничего. Резерв проседал, а глина под ладонью оставалась такой же мокрой и абсолютно равнодушной к моим попыткам выстрадать хоть что-нибудь.

На девятой попытке я сменил подход. Вместо того чтобы вколачивать энергию в грунт, я попробовал просто приложить её к поверхности и подождать, как прикладываешь ладонь к стене и чувствуешь вибрацию от работающего механизма по ту сторону. Не давить, не пробивать, а прислушаться, потому что земля явно не из тех, кого можно заставить, зато, может быть, из тех, кого можно попросить.

На одиннадцатой попытке глина под ладонью наконец-то вздрогнула. Чуть-чуть, на миллиметр, как от далёкого подземного толчка, но всё-таки вздрогнула. Дрожь прошла по поверхности кругами, как рябь по воде, и тут же стихла, но я её почувствовал и ладонью, и тем шестым чувством, которое формировалось в новом теле с каждым днём.

Я откинулся назад, уперся руками в землю и посмотрел в небо, где облака расступались, показывая бледнеющие предрассветные звёзды.

Итого: четыре стихии, четыре результата на уровне «фокус для детского утренника». Огонь, два градуса тепла на кончиках пальцев. Вода, чайная ложка конденсата. Воздух, порыв, способный сдуть салфетку. Земля, вибрация, которую заметил бы только тот, кто приложил ладонь.

Результаты удручающие, но это были результаты, которых не должно было существовать в принципе. Маг ранга Е с даром Оценки не способен работать с четырьмя стихиями, точно так же, как семнадцатилетний аристократ не способен в одиночку положить капитана отряда убийц Гильдии Теней.

Жизнь, как оказалось, полна невозможных событий.

Ядро ныло от перерасхода и знакомая пустота в солнечном сплетении напоминала, что я выжал себя почти досуха. Но это была та самая правильная пустота, рабочая, вкусная, как усталость после тренировки, от которой хочется не лечь и помереть, а встать и продолжить. Что я и сделал, дав себе десять минут на восстановление и начав второй круг.

На этот раз работа шла легче. Не потому что каналы вдруг раскрылись и запели хором, а потому что я уже знал маршруты и не тратил энергию на поиск.

Я запомнил ощущения, отметил, какие точки в каналах по-прежнему сопротивлялись, и продолжил, чередуя стихии с усилением тела на столбе. Удар, импульс, передышка. Огонь, вода, передышка. Воздух, земля, передышка. Монотонно, однообразно, как любая настоящая тренировка, в которой нет ничего красивого и зрелищного, а есть только повторение, повторение и ещё раз повторение, пока тело не запомнит то, что голова давно поняла.

Время растворилось в этом ритме, и я не заметил, как небо на востоке из чёрного стало серым, потом бледно-золотым, а потом над стенами Академии показался край солнца, первого за три дня, и площадку залило рыжим утренним светом.

Шаги на подходе я услышал раньше, чем увидел людей. Данила вышел первым, за ним Гриша, Фёдор, Павел и Игнат, сонные, помятые, но в тренировочной одежде и готовые к работе. Следом появилась Маша, а рядом с ней неторопливо переваливался Потапыч, и его тяжёлые лапы оставляли на мокрой глине вмятины размером с суповую тарелку.

Серафимы не было. После вчерашнего на площади она наверняка заперлась у себя и не высовывалась. Ладно, с ней разберёмся позже.

А вот отсутствие Сизого меня по-настоящему встревожило.

Когда я уходил на тренировку в четыре утра, он дрых на своей лежанке без задних лап, свернувшись клубком и засунув клюв под крыло, причём храпел так, что стёкла подрагивали. Я не стал его будить, потому что до общей тренировки оставалось ещё три часа, а Сизый, лишённый сна, был опаснее большинства тварей Мёртвых земель.

Но вот в чём дело: за всё время, что мы были вместе, Сизый не пропустил ни одной тренировки. Ни одной. Он мог ныть, орать, проклинать день, когда согласился на всё это, но приходил всегда, первым или вторым, потому что негласное соревнование с Данилой за звание моей правой руки было для него вопросом принципа. Если Данила на площадке, а Сизого нет, значит случилось что-то, что перевесило даже его гордость.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Кто-нибудь видел Сизого?

Данила, который стоял впереди остальных, как и положено старшему, покачал головой.

— Может, проспал? — предположил Гриша с надеждой в голосе, которая явно относилась не столько к заботе о Сизом, сколько к мечте провести хотя бы одну тренировку без голубиного ора над ухом.

— Сизый не просыпает тренировки, — ответил я, и по лицам бойцов было видно, что они, к сожалению, это прекрасно знали. Голубь мог ныть, проклинать всё на свете и называть отжимания «пыткой, которую запретили бы даже в Мёртвых землях», но приходил всегда.

Пернатый идиот. Я запретил ему выходить из Академии, причём запретил ясно, прямо и с той интонацией, которая у меня означала «если нарушишь, я лично оторву тебе хвост и заставлю его съесть». И если он всё-таки наплевал на приказ и попёрся в Нижний Город, где бродит человек, приславший ему метку смерти, то разговор у нас будет короткий и неприятный. Для него.

Но сначала нужно было убедиться в глупом геройстве этой пернатой тушки.

— Данила, прочеши Академию. Проверь кухню, склад, крышу главного корпуса, он любит там сидеть. Загляни в комнату. Если найдёшь — тащи сюда за шиворот.

Данила коротко кивнул и ушёл быстрым шагом, не задавая лишних вопросов.

Я повернулся к остальным.

— Гриша, Павел, работаете в паре. Удары по столбу, двадцать серий по десять, с перерывом на восстановление между сериями. Павел считает вслух и следит за техникой. Гриша, отдельно для тебя: следи за плечами. Каждый раз, когда ты замахиваешься, они ползут к ушам, и через двадцать ударов ты молотишь уже не кулаком, а всем корпусом, как медведь, который пытается выломать дверь.

Потапыч, дремавший у ног Маши, поднял голову и издал короткий возмущённый рык, в котором отчётливо слышалось оскорблённое достоинство.

— Извини, мишаня, — сказал я. — Это не про тебя. Ты двери выламываешь гораздо изящнее.