Потапыч фыркнул, но улёгся обратно, видимо сочтя извинение приемлемым.

Гриша к тому моменту уже расправил плечи, опустил их, зафиксировал и уставился на меня с видом ученика, ожидающего похвалу. Но похвалы не будет, потому что уже через пять секунд плечи начали заново карабкаться вверх, повинуясь привычке, которая была вбита в его тело годами.

— Вот, видишь? — я ткнул пальцем. — Уже ползут.

— Да они внизу! — возмутился Гриша, скосив глаза на собственные плечи, которые в этот момент находились примерно на уровне мочек ушей.

— Гриша, если бы твои плечи поднялись ещё чуть выше, ты бы мог использовать их вместо ушей! Опусти и держи. Вот так! Паш, если они снова поползут — останавливаешь этого плечистого и пусть начинает упражнение заново.

Павел нервно дёрнул плечом, но кивнул. Я ещё во время первой тренировки подметил, что работа в паре была для него лучшим лекарством: пока он следил за чужой техникой и считал чужие повторения, собственная тревога отползала куда-то на задворки сознания и сидела там тихо, как побитая собака.

Оставалась вторая парочка.

И если Гриша с Павлом в моей внутренней классификации проходили как «таран и его нянька», то Игнат с Фёдором заслужили звание «цапля и статуя». Фёдор, длинноногий и тощий, постоянно переминался, дёргался и не мог простоять на одном месте дольше трёх секунд, даже когда от него этого не требовалось. Игнат же, наоборот, застывал в любой позиции так основательно, будто пускал корни, и сдвинуть его с места было отдельной задачей, с которой пока не справлялся даже я.

— Теперь вы двое. Продолжаете то же, что вчера: встаёте в боевую стойку и двигаетесь по квадрату. Шаг вперёд, шаг назад, уход влево, уход вправо, и так по кругу, пока не ноги не начнут двигаться без участия головы. Фёдор ведёт, Игнат повторяет. Кстати, Игнат, ты вчера здорово продвинулся.

Парень даже бровью не повёл.

— Продвинулся? — протянул он с сомнением в голосе. — Вчера я продержался в стойке четырнадцать секунд до первого падения, позавчера — одиннадцать. Прирост двадцать семь процентов, но выборка слишком маленькая, чтобы говорить о тенденции. При сохранении динамики я перестану падать через девять дней. Но это если не учитывать фактор усталости, который я пока не вывел в отдельную переменную.

Несколько секунд я просто смотрел на него, переваривая услышанное. Парень превратил базовую стойку в квартальный отчёт. Где-то в параллельном мире бухгалтерские конторы рыдали от зависти, потому что их лучший кадр стоял сейчас на тренировочной площадке в Сечи и с абсолютно серьёзным лицом высчитывал процент прироста своей способности не падать на задницу.

Гриша хмыкнул. Игнат медленно повернул к нему голову, и смешок увял сам собой.

— Девять дней, — повторил я. — Отлично. Значит, через девять дней перейдём к чему-нибудь посложнее. Фёдор, начинайте.

Четвёрка разбрелась по площадке, и через минуту двор наполнился привычными звуками тренировки: мерные удары кулаков о дерево, шарканье ног по утоптанной глине и голос Павла, считающий вслух: «Раз… два… Гриша, плечи!.. заново… раз…»

Я слушал этот ритм и думал о том, что принцип тренировки не меняется, независимо от того, в каком мире я нахожусь. Хоть в подвале спортклуба в Перми, хоть на заднем дворе полуразрушенной крепости в Сечи — тело не обманешь. Оно учится ровно с той скоростью, с какой может, не быстрее и не медленнее, и магия тут ничего не меняет. Единственное, что тренер способен дать — это правильное направление. Всё остальное делает время.

Я подозвал Машу.

Она подошла, как всегда, чуть боком, будто готовая в любой момент отступить. Серая мантия застёгнута до подбородка, волосы собраны в привычный хвост, глаза опущены — вчерашняя девочка в короткой юбке, которая смеялась и чокалась кружкой с Сизым, снова спряталась куда-то глубоко внутрь, уступив место привычной мышке.

Хотя нет, не совсем привычной. Я присмотрелся. На скулах у неё лежал лёгкий розоватый оттенок, слишком ровный для естественного румянца, и губы были чуть ярче обычного.

Это что, румяна и помада? Или ещё какая-нибудь местная алхимическая мазь, в которых я разбирался примерно так же, как Сизый в хороших манерах? Понятия не имею. Но сам факт я всё же отметил, потому что девушка, которая три года старалась быть невидимой, а теперь начала следить за тем, как выглядит — это маленький, почти незаметный шаг наружу из той норы, в которой она пряталась.

— Маша, начинаешь с Потапычем. Как вчера: он давит, ты держишь.

Она кивнула, и в этом кивке было облегчение, потому что Потапыч — это привычно, безопасно, это её территория. Медведь поднялся, подошёл к хозяйке и аккуратно положил ей переднюю лапу на плечо. Аккуратно — по медвежьим меркам, потому что Машу всё равно чуть повело в сторону от веса, но она упёрлась ногами, выдохнула и приняла давление, привычно, без паники, как принимают что-то знакомое и нестрашное.

Потапыч надавил чуть сильнее, передавая через лапу короткие импульсы, один за другим, ровно и мерно, как удары метронома. Маша принимала. Щёки порозовели, на лбу выступила испарина, но дыхание оставалось ровным, а глаза — спокойными. Страх по дару плавал где-то на двадцати процентах, что для Маши было практически состоянием дзен.

И вот именно это меня совершенно не устраивало.

Потапыч был идеальным партнёром для разминки и абсолютно бесполезным партнёром для роста, потому что Маша доверяла ему настолько, что перестала бояться. Медведь не причинит ей вреда, она понимала это каждой клеточкой своего тела, и поэтому упражнение превратилось в ритуал, который только выглядел как тренировка, но ничего при этом не тренировал. Щит, который не боится ударов, потому что знает, что удары ненастоящие — это не щит, а декорация.

Поэтому я дал ей десять минут на разминку, после чего принял решение, которое было правильным с точки зрения тренерского опыта и откровенно жестоким с точки зрения всего остального.

— Достаточно. Потапыч, заканчивай.

Медведь послушно убрал лапу. Маша выдохнула, вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня, ожидая следующего упражнения.

— Потапыч, отойди к Грише, пожалуйста.

Маша замерла. Потапыч тоже. Медведь посмотрел на меня, потом на хозяйку, потом снова на меня, и в его маленьких глазках, утонувших в складках бурой шерсти, читалось примерно следующее: «Я тебя понял, двуногий, но мне это не нравится, и я хочу, чтобы ты об этом знал».

Однако он всё равно послушался, развернулся и потопал к Грише, который при виде приближающейся туши невольно сделал полшага назад. Потапыч улёгся рядом с ним, положил морду на лапы и уставился на Машу, не мигая, всем своим видом давая понять, что он здесь, он рядом, и если что-то пойдёт не так, он нахлобучит любого, кто сделает больно его хозяйке.

Маша стояла передо мной и смотрела на свои ноги так, будто надеялась провалиться сквозь землю. Без Потапыча рядом она словно уменьшилась на два размера, и руки, которые обычно лежали на медвежьей шерсти, теперь сжимались в кулаки вдоль тела, не находя себе места.

— Павел, подойди сюда.

Он подошёл, по пути нервно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Сейчас вы будете работать вместе. Павел, ты бьёшь. Маша, ты принимаешь удары и терпишь.

Две секунды тишины. Потом оба посмотрели на меня, и хотя лица у них выражали одно и то же — «вы шутите, правда?». Только вот причины были совершенно разные.

— За что? — Павел нервно покосился на Потапыча, который уже поднял голову и навострил уши. — Я же… он же меня… Господин Морн, этот медведь меня прикончит!

— Не прикончит. Потапыч — воспитанный мишка, — сказал я, хотя взгляд, которым Потапыч буравил Павла, говорил ровно об обратном. — Маша, дыши спокойнее. Никто не собирается тебя калечить.

Но девушку мои слова совершенно не успокоили. Она стояла, вцепившись взглядом в собственные ноги, и по всему её телу было видно, что внутри уже раскручивается та самая спираль паники, которую я пытался размотать последние недели.