Серафима посмотрела на Фрола. На грудь, которая теперь вздымалась медленно и ровно, без прежних мучительных рывков. На лицо, с которого ушла гримаса боли. И улыбнулась так, как улыбаются люди, которые впервые в жизни сделали что-то, во что сами не верили. Фрол был для неё никем, но это не имело значения, потому что радость была не за него, а за себя. Ведь впервые в жизни её дар не причинил кому-то боль, а спас.

— Я горжусь тобой, — сказал я.

Улыбка на её лице стала шире, и на долю секунды Серафима Озёрова выглядела не как ледяная ведьма, которой боялась вся Академия, а как девчонка, которая услышала именно те слова, которые хотела услышать больше всего на свете. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но именно в этот момент её глаза неожиданно погасли.

Зрачки закатились, лицо обмякло, и Серафима рухнула вбок так резко, что я едва успел поймать её, подхватив одной рукой за спину, а другой за затылок, который уже летел в угол каменной лавки. Голова безвольно откинулась мне на плечо, заострённые кончики ушей торчали из-под спутанных волос, а от кожи шёл холод полного истощения.

Лекарь подскочил через секунду, провёл ладонью над её лицом, над грудью, задержался на запястье. Зелёное свечение диагностики мигнуло и погасло.

— Всё в порядке. Это обычное магическое истощение, — сказал он, убирая руки. — Резерв на нуле, но ядро целое и каналы не повреждены. Ничего страшного, просто организм отключился, чтобы восстановиться. Несколько часов покоя, и ваша подруга придёт в себя.

Я кивнул и посмотрел в сторону Турова. Кондрат сидел на краю кровати рядом с братом, положив тяжёлые ладони на колени. Грозный атаман, который совсем недавно ловил стальной клинок голой рукой и раскидывал людей воздушными кулаками, куда-то исчез, и на его месте остался обычный уставший мужик, у которого только что чуть не умер младший брат. Впервые за весь день Кондрат не прятался ни за каменной кожей, ни за каменным лицом, и от этого выглядел старше, чем был на самом деле.

Я наклонился к Серафиме и коснулся губами её лба, который оказался холодным, как зимнее стекло.

— Умница, — тихо сказал я.

Серафима не слышала. Но мне почему-то казалось, что где-то на самом дне её сознания эти слова всё-таки дошли до адресата.

— Фрол стабилен, но это временная мера, — сказал я, переведя взгляд на Турова. — Паразит уснул, а не сдох, и когда ядро начнёт отогреваться, тварь проснётся и примется жрать с удвоенной силой. Мне нужен мой алхимик, Кондрат. Где Надежда?

Туров не ответил, потому что прямо сейчас остальной мир для Кондрата просто не существовал. Ладно, повторять вопрос не стану, Надежду и так должны были привести с минуты на минуту.

Я отошёл от кровати Фрола и огляделся, прикидывая, куда положить Серафиму, чтобы она могла спокойно отлежаться, и тут же рядом материализовалась Роза, бесшумная, как всегда, словно почувствовала ход моих мыслей раньше, чем я сам успел их додумать. Она окинула взглядом Серафиму у меня на руках, потом жестом подозвала мужчину со шрамами.

— Передай её Тихону, он отнесёт куда скажешь.

— Не надо. Я сам отнесу.

Фраза вылетела быстрее, чем я успел о ней подумать. Роза чуть склонила голову, и я понял, что она уже всё для себя отметила, потому что эта женщина не пропускала ничего, особенно того, что касалось чужих слабостей. Впрочем, мне было плевать. Девчонка на моих руках сделала невозможное и заслуживала хотя бы того, чтобы её не перекидывали шрамированному громиле, как мешок с провизией.

— Как скажешь, — Роза чуть улыбнулась левой, открытой половиной лица, и в этой улыбке было столько понимания, что захотелось немедленно её стереть.

Я вышел из каморки Фрола и увидел, как дверь склада открылась, впуская дневной свет, а вместе с ним Надежду и Сизого.

Надежда выглядела бледной, растрёпанной и перепуганной, на запястье темнел свежий синяк, а глаза бегали по разгромленному складу, по обломкам балок, по оплавленному льду на полу, пытаясь понять, что здесь произошло, и с каждой секундой расширяясь всё больше.

В этот момент она увидела Марека, и всё остальное перестало для неё существовать. Надежда бросилась к нему, чуть не споткнувшись о какой-то обломок, вцепилась в капитана обеими руками и уткнулась лбом ему в грудь. Её плечи мелко затряслись.

Марек замер, потому что в его системе координат обнимать женщину на людях было примерно так же привычно, как танцевать джигу на военном параде, но потом его руки осторожно легли ей на плечи. Рыжебородый великан стоял посреди полуразрушенного склада, неловко прижимая к себе алхимика, которая доставала ему макушкой до подбородка, и вид у него при этом был такой, будто ему поручили держать хрустальную вазу посреди землетрясения и он панически боялся её уронить.

Сизый ковылял следом, и выглядел он так, будто его сначала пропустили через мясорубку, потом передумали и попытались собрать обратно, но что-то пошло не так. Левое крыло было замотано какой-то тряпкой, подозрительно похожей на чьи-то подштанники, а под глазом наливался фингал размером с кулак, который, казалось, жил собственной жизнью и с каждой минутой обзаводился новыми оттенками, от гнилой сливы до закатного солнца над выгребной ямой.

Всё вместе придавало и без того выразительной физиономии химеры законченный вид портового хулигана, который сначала проиграл в карты, потом полез отыгрываться кулаками, а потом выяснил, что противники тоже не лыком шиты. Руки у Сизого были связаны за спиной, что, впрочем, не мешало ему активно жестикулировать всем остальным телом, включая крылья, хвост и клюв, который уже был открыт и работал на полную мощность.

— Братан! — голос химеры ударил по ушам с энтузиазмом ребёнка, который три часа просидел в чулане и наконец увидел дневной свет. — Я этим дуболомам всю дорогу твердил: вы покойники, мужики, вы просто ещё не в курсе! Мой братан придёт и такое вам устроит, что вы собственные зубы будете из задницы по одному вытаскивать! А они чё? А они мне по морде! По морде, братан! Прямо вот сюда, видишь⁈

Он попытался ткнуть когтем в фингал, обнаружил, что руки связаны, дёрнулся и возмущённо обернулся к ходоку, который его конвоировал.

— Слышь, баран, руки мне развяжи, я братану синяк показать не могу! — Сизый дёрнулся, пытаясь вывернуться из верёвок, потом замер, потому что его взгляд упал на разгромленный склад: обрушенную крышу, оплавленный лёд на полу, обломки балок и дымящийся завал в дальней части помещения. Глаза химеры медленно расширились, а потом в них загорелся огонёк священного восторга. — Ох ты ж… Братан, это ты их так⁈ Я же говорил! Я же этим придуркам всю дорогу говорил! — он развернулся к ходоку и ткнул в него подбородком, раз уж руки были заняты. — Ну что, дуболом, до тебя дошло наконец, с кем вы связались⁈ Видишь, что мой братан с вашей конурой сделал⁈ А ведь он ещё в хорошем настроении, я по лицу вижу!

Ходок, коренастый мужик, которому Сизый доставал макушкой до подбородка, посмотрел на химеру с тем выражением лица, какое бывает у человека, который третий час слушает одну и ту же песню и мечтает только об одном: чтобы певец наконец-то заткнулся.

— Кондрат, — сказал он, обращаясь к вышедшему из каморки Турову, — разреши, я ему второй глаз подровняю. Чисто для симметрии. А то у меня от его голоса уже зубы сводит.

Сизый мгновенно спрятался за мою спину, насколько это было возможно со связанными руками.

— Братан, ты видишь⁈ Видишь, что творят⁈ Я тут вёл себя культурно, вежливо, ни одного грубого слова, а они мне по морде и по морде! Третий раз за день, между прочим! Третий!

Туров, который всё это время стоял в дверях каморки, мрачно посмотрел на Сизого, на ходока, потом на меня, и произнёс голосом человека, у которого за последний час отняли больше жизненных сил, чем за весь предыдущий год:

— Развяжите их.

Марек перехватил нож, коротким движением разрезал верёвку на запястьях Нади, и она тут же потёрла затёкшие кисти, морщась от боли. Капитан осторожно взял её руки в свои, осмотрел синяк и сжал челюсть. Надежда положила ладонь ему на предплечье и тихо сказала что-то, от чего Марек чуть расслабился, хотя глаза его по-прежнему обещали кому-то очень неприятный разговор.