Впервые с нашей встречи с лица рыжеволосой сошла вся напускная игра. Никаких томно изогнутых губ, никакого вызова или этой её походки самки богомола, уверенной, что мир населен лишь послушными самцами. Сейчас передо мной стоял загнанный зверь: глаза расширены от ужаса, дыхание рваное, плечи втянуты, а руки бьет мелкая дрожь.

Но важнее было другое — я сразу заметил отметины на её лице. Синяк под левым глазом уже успел потемнеть и начать желтеть по краям. Нижняя губа была разбита явно не сейчас — кровь на ней давно подсохла, а скулу пересекала фиолетовая дуга, которой было никак не меньше суток.

Кто бы её так не разукрасил, сделал он это явно не сегодня.

Я сделал два шага вперед, и резкий ледяной хруст под моими подошвами разнесся над притихшей площадью.

— Хватит, — произнес я.

Слова были сказаны без крика или лишнего пафоса. Сейчас нужно было успокоить ситуацию, а не раскручивать её до предела. И, как ни странно, этого оказалось более, чем достаточно.

Лед не исчез, но его продвижение остановилось. Морозное марево у ладоней Серафимы дрогнуло и замерло в неподвижности. Она резко, по-птичьи, повернула голову в мою сторону, и на краткое, почти неуловимое мгновение в её глазах вспыхнуло облегчение. Столь мимолётное, что любой другой списал бы его на игру света, но я всё-таки заметил.

Впрочем, секундой позже это чувство бесследно утонуло в новой волне ярости.

— Ты вовремя, — произнесла она пугающе тихо. — Я как раз заканчивала с этой тварью.

— Вижу…

Я сократил дистанцию, и толпа вокруг слаженно отшатнулась.

Маша тем временем застыла у колонны, судорожно сжав пальцы у самой груди. Умная девочка… несмотря на своё слегка «весёлое и бессмертное» состояние, она и не думала вклиниваться в противостояние двух людей с тяжёлыми характерами, предпочтя просто привести того, кто был способен поставить в этой истории точку.

Я вновь посмотрел на Злату, и она дёрнулась от моего взгляда, как от удара. Теперь в ней жил не напускной испуг, а настоящий животный страх, от которого веяло желанием вцепиться зубами в любого, кто подойдёт слишком близко. Не задерживаясь на ней, я перевёл взгляд на Серафиму и максимально спокойно спросил:

— Это ты её так отделала?

Наступила тяжелая пауза. Серафима моргнула, словно не сразу осознав мои слова, а затем её лицо судорожно дернулось, выдавая внутреннюю бурю.

— Конечно не я! — рявкнула она, и от этого крика лед под ногами студентов отозвался резким, отчетливым треском. — Она уже приползла такой! Видимо, нашелся кто-то, кто наконец решил объяснить этой твари, чем оборачиваются её попытки портить людям жизнь!

Злата вскинулась, будто от хлесткой пощечины, и замерла, не сводя с Серафимы взгляда, полного такого ужаса, какой бывает перед лицом неминуемой гибели. Ни колкости, ни привычного шипения в ответ — лишь мертвенная бледность и до белизны стиснутые зубы. Наблюдать за этим было по-настоящему странно: чтобы Ярцева так покорно молчала, её нужно было либо сломать страхом, либо очень профессионально избить, а судя по её виду, вчера она получила и то, и другое сразу.

— Тогда что ты сейчас делаешь? — спросил я, сокращая дистанцию.

Серафима сделала шаг навстречу, и я кожей почувствовал, как от неё расходятся волны ледяного марева.

— Исправляю проблему, — бросила она.

— Мою?

— Да, твою! — выпалила она так яростно, что толпа невольно отшатнулась еще дальше. — Или ты и дальше собирался игнорировать очевидное? Она строила козни против тебя, она подставила тебя на арене и она точно не собирается останавливаться!

— И поэтому ты решила взять это на себя?

Губы Серафимы сжались в тонкую, побелевшую линию.

— Кто-то ведь должен был, — почти прошептала она.

И в этот момент всё встало на свои места. Это не было местью, ревностью или банальной женской склокой, нет. Дело в том, что Серафима… защищала меня.

Только вот делала она это по-своему. Криво и опасно, захлебываясь в чувствах, которые намертво переплелись со страхом и хлынули наружу, словно ледяная вода сквозь треснувшую плотину.

И именно эта стихийность, этот внезапный эмоциональный демарш разозлили меня больше всего. В её поступке читалось не только сопереживание, но и нечто иное, о чём сама Серафима, похоже, даже не задумывалась: негласный приговор моей способности справляться со своими проблемами самому.

«Ты не справишься, поэтому я решу всё за тебя».

Я сократил дистанцию, остановившись в шаге от неё, и произнёс максимально твёрдо:

— Это моя проблема, Серафима.

— Была твоя, — отрезала она. — Ровно до того момента, пока ты не начал позволять всяким тварям крутиться рядом и безнаказанно кусать тебя исподтишка.

— Позволять? — я приподнял бровь, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение.

— Да, именно позволять! — её голос сорвался, и ледяные иглы на каменном ограждении разом вытянулись на добрый палец, целясь остриями в горло Златы. — Ты слишком спокоен, Артём! Слишком уверен в том, что держишь ситуацию под контролем, а она…

Серафима резко, почти по-змеиному указала на Ярцеву. Злата вжалась в гранит с такой силой, будто надеялась просочиться сквозь него, но лед был быстрее: прозрачные когти инея уже вплотную подобрались к её шее, выбивая из девушки мелкую, судорожную дрожь.

— Она вчера едва не угробила тебя! — Серафима сорвалась на крик, и воздух вокруг нас зазвенел от избытка силы. — Она действует против тебя в открытую, а ты стоишь здесь и рассуждаешь так, словно это досадная мелочь! Тебя там чуть не убили, Артём! Понимаешь ты это или нет⁈

Я дождался, пока эхо её слов затихнет под сводами арки, и негромко ответил:

— Я знал, на что иду. И это только мой выбор.

Серафима замерла. В её фиолетовых глаза вспыхнуло что-то острое и почти болезненное — это был крах того самого хрупкого самообладания, над которым мы методично работали весь последний месяц. Весь наш прогресс, все часы тренировок, когда мы по капле выдавливали из неё стихийную тягу решать всё силой, сейчас осыпались ледяной крошкой к её ногам.

Одним лишь упоминанием о «моём выборе» я хлестнул её по самому больному, напомнив, что всё наше хвалёное самообладание только что пошло прахом. Серафима снова проиграла своим эмоциям, и мы оба это знали.

— Ну разумеется, — она даже не пыталась скрыть ядовитого раздражения, которое сквозило в каждом вздохе. — Ты же у нас великий Артём Морн. Самодостаточный… сильный… со всем справляешься в одиночку.

— Сима, не решай за меня, — я старался говорить спокойно, но внутри всё натягивалось, а в голове билась мысль: — «Дура, что же ты делаешь…»

Я видел, как её магия жила своей жизнью: пальцы Серафимы едва заметно подрагивали, и в такт этому движению ледяные путы на горле Златы сжимались всё плотнее. Прозрачная корка уже поползла по скулам девушки, её кожа приобрела мертвенно-синюшный оттенок, а губы начали покрываться инеем. Серафима не просто пугала — она медленно вытягивала из неё жизнь, превращая в кусок промороженного мяса.

Если я не остановлю это сейчас, назад пути не будет. В Сечи не прощают слабости, но ещё меньше здесь уважают мелочность. Злата — не враг уровня магистра, она амбициозная идиотка, решившая мелко нагадить. И если позволить Серафиме её искалечить, завтра весь город будет шептаться, что Артём Морн прячется за юбками своих женщин, не способный самолично приструнить девчонку.

Репутация в Сечи стоит очень дорого. И сейчас Серафима методично втаптывала мою в этот грёбаный лёд, не замечая или не желая замечать, что делает.

— Не решать? — переспросила она, и голос упал до едва различимого шёпота. — То есть, по-твоему, это выглядит именно так? Артём, я пытаюсь защитить тебя.

— А со стороны это выглядит так, будто ты считаешь меня неспособным постоять за себя.

Я сделал шаг вперёд, намеренно входя в зону её ледяного дыхания.

На саму Злату мне было, если честно, плевать — пусть бы хоть вся инеем покрылась, заслужила. Но я видел, как опасно дрожат руки Серафимы, и понимал, к чему это ведёт. Если она сейчас переступит черту и прольёт кровь этой идиотки, её самоконтроль схлопнется окончательно.