Он не добавляет «и это не обсуждается», но по его тону я и так это понимаю.

Мы выходим из здания больницы на прохладный майский воздух.

Я иду рядом с ним к парковке и ловлю себя на мысли, что впервые за очень долгое время мне не нужно все контролировать. Что рядом со мной идет мужчина, который просто берет проблему и решает ее, не жалуясь на жизнь и не требуя за это медаль.

И чувствую я себя при этом ужасно неправильно.

Я замужняя женщина, мой долголетний брак прямо сейчас летит в тартарары.

Что делать дальше я не имею ни малейшего понятия.

По идее, мне сейчас впору рыдать и биться в истерике. А я сажусь в чужую машину и... почему-то чувствую себя в абсолютной безопасности.

Тимур водит машину так же, как оперирует: уверенно, плавно, без суеты и резких движений. Я сижу на пассажирском сиденье, прижимая к груди сумочку, и смотрю, как за тонированным стеклом проносятся серые улицы.

У гостиницы он паркуется прямо у входа.

— Я быстро, — говорю я, торопливо отстегивая ремень. — Буквально пять минут. Мне очень неловко вас задерживать.

— Я никуда не тороплюсь, Елена Викторовна. Жду, — спокойно отзывается он.

Я взлетаю на свой этаж, забираю заранее собранную сумку с вещами и окидываю номер взглядом, проверяя, не оставила ли чего Даша. Затем сдаю ключи на ресепшен и выбегаю на улицу.

Тимур уже стоит у багажника. Он молча забирает у меня поклажу, закидывает внутрь и захлопывает дверцу.

— Адрес? — коротко спрашивает он, когда мы снова садимся в салон.

Я называю улицу и номер дома моей матери в спальном районе.

Чем ближе мы подъезжаем к знакомым старым пятиэтажкам, тем сильнее скручиваются мои внутренности.

Даша сейчас в школе, у нее еще как минимум два урока, так что первый удар мне предстоит принять в одиночку. Я заранее знаю, каким будет этот разговор. Мама никогда не отличалась мягкостью, а уж в вопросах брака ее взгляды застряли где-то в прошлом веке.

Машина плавно тормозит у обшарпанного подъезда с облезлой зеленой краской на дверях.

— Спасибо вам огромное, — искренне говорю я, поворачиваясь к Тимуру. — За то, что предложили помощь и подвезли.

Он достает из внутреннего кармана куртки плотную серебряную визитку с тиснением и протягивает мне.

— Возьмите. Здесь мой личный номер.

Я неуверенно беру эту карточку и пробегаю быстрым взглядом по надписям.

Частная клиника? Сколько вообще времени в сутках у этого человека?

— Елена Викторовна, — его голос вылавливает меня из мыслей, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Если понадобится помощь. Любая. Если муж начнет угрожать, если передумаете насчет квартиры или просто окажетесь в тупике — звоните. Договорились?

Я сглатываю ком в горле и киваю.

— Договорились. Спасибо.

Затем выбираюсь из машины, достаю сумку и стою у подъезда, пока черный внедорожник не скрывается за поворотом.

На секунду мне хочется побежать за ним, запрыгнуть обратно в этот безопасный, тихий салон и уехать подальше от всех проблем. Но я делаю глубокий вдох, набираю на домофоне номер квартиры и жду ответа.

— Кто там? — раздается из динамика мамин голос.

— Это я, мам.

Вместо ответа пиликает сигнал, и я тяну на себя тяжелую металлическую дверь.

В подъезде привычно пахнет сыростью, тушеной капустой и какой-то выпечкой. Я поднимаюсь на третий этаж. Дверь уже приоткрыта — мама ждет.

Антонина Павловна стоит на пороге, вытирая руки о кухонное полотенце. Поджатые тонкие губы, строгий взгляд сквозь стекла очков, идеальная укладка даже дома. В этом вся она.

— Явилась, — вместо приветствия слышу я.

— Привет, мам.

Она отходит чуть в сторону, пропуская в прихожую. Я вхожу и молча ставлю сумку на пол. Разуваюсь в полной тишине, потом прохожу дальше.

— Игорь мне звонил с утра пораньше, — сразу же переходит в наступление мать, следуя за мной на кухню. — Сказал, что ты опять концерт дома устроила. Собрала ребенка среди ночи и сбежала. Лена, ты в своем уме?!

— Мам, давай не сейчас. Я практически не спала всю ночь и безумно устала, — я опускаюсь на табуретку и тру виски.

— А когда?! — голос матери взлетает на октаву, заполняя собой все пространство. — Я тебе с самого начала говорила, что этот твой Игорь — ни рыба ни мясо! Говорила, что не пара он тебе! Но раз уж ты в него вцепилась, раз уж замуж вышла и ребенка родила, то будь добра нести свой крест! Семью надо беречь, Лена!

— Беречь то, чего уже нет? — я поднимаю на нее воспаленные глаза. — Мам, он мне изменил. А потом поднял на меня руку и привел в дом пьяное быдло, которое полезло к Даше.

Я думаю, что эти слова станут ледяным душем, но Антонина Павловна лишь раздраженно отмахивается полотенцем.

— Ой, не выдумывай! Игорь клялся, что ты все преувеличиваешь. Ну выпил мужик, ну с кем не бывает? Сама виновата, пилишь его целыми днями из-за этой работы! Мужика надо уметь удержать, лаской брать, а не скандалами. А то, что гуляет... Господи, да кто сейчас не гуляет?! Все так живут! Зато отец родной в доме.

Я смотрю на нее и чувствую, как внутри расползается ледяная пустота.

— То есть, по-твоему, я должна терпеть во что бы то ни стало?

— Терпеть надо ради ребенка! — отрезает мать, нависая надо мной. — Дашке отец нужен, у нее возраст переходный. И о себе подумай! Кому ты нужна будешь в таком возрасте? Чай не девочка уже. Я, вон, как мужа похоронила, так одна и осталась, уже двенадцать лет кукую. Так я была какой в те годы! Следила за собой, наряжалась, красилась. А ты? Тебе тридцать пять, а не пятьдесят. Ты в зеркало на себя давно смотрела? Бледная мышь, кожа да кости! Помыкаешься сейчас, гордость свою потешишь, а потом локти кусать будешь, да поздно станет!

Раньше, еще год назад, я бы сникла.

Опустила бы голову, проглотила эти токсичные, въевшиеся под кожу установки, расплакалась и начала сомневаться в себе. Я всегда была для нее недостаточно хорошей, недостаточно мудрой, недостаточно правильной.

Но прошедшие сутки буквально выжгли во мне ту слабую, удобную Лену.

Я медленно поднимаюсь с табуретки и выпрямляю спину.

— Хватит, — мой голос звучит так резко, что Антонина Павловна осекается на полуслове.

— Что значит «хватит»? Ты как с матерью разговариваешь?!

— Я говорю: хватит, мама, — смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я ушла от него в первую очередь ради ребенка. Чтобы моя дочь не пострадала от его пьяных дружков. Чтобы не видела, как ее мать втаптывают в грязь, и не думала, что это норма. Сегодня же подаю на развод. Точка.

Мать открывает рот, чтобы выдать новую порцию нравоучений, но я не даю ей шанса.

— И если ты собираешься каждый день капать мне на мозги, защищать Игоря и рассказывать, какое я ничтожество, — мы с Дашей здесь не останемся. Я вообще больше ни разу к тебе не обращусь. Прямо сейчас возьму сумку, заберу дочь после школы, и мы снимем квартиру.

Денег на съем у меня конечно же нет, но в кармане джинсов лежит визитка Тимура. Я могла бы наступить на горло гордости и согласиться на его помощь.

У меня есть выбор.

Впервые в жизни у меня есть реальный выбор, и мама это чувствует.

Она растерянно моргает. Мой жесткий отпор ломает ее привычный сценарий, где она — всезнающая и мудрая, а я — вечно виноватая.

— Ишь, какая гордая выискалась, — уже без прежнего запала, скорее по инерции, ворчит она, отводя глаза и поправляя скатерть на столе. — По квартирам она пойдет шариться. Небось и денег-то нет на съем, все нахлебника своего содержала.

Она тяжело вздыхает и машет рукой.

— Ладно уж. Оставайтесь. Куда я вас выгоню, родная кровь все-таки. Располагайтесь в своей старой комнате. Перебесишься, успокоишься, да обратно сойдетесь. Все так живут.

Я не собираюсь ее переубеждать. Пусть думает, что хочет. Главное, что у меня получилось отвоевать для нас с Дашей право на временное убежище.

Я молча беру сумку и иду по узкому коридору в комнату, в которой выросла.