Слышу звук расстегивающейся молнии на его джинсах.

— Нет! Не смей! — рычу я, дергаясь, как пойманная птица. Ужас ледяной волной поднимается от живота к горлу. — Игорь, ненавижу!

Его тяжелая рука грубо задирает подол моего халата и дергает белье вниз.

— Расслабься и получай удовольствие, жена.

Он берет меня силой.

Прямо здесь, на кухне, под тихое шкварчание оставленной на плите зажарки.

Грубо, жадно, причиняя острую боль.

В каждом его толчке — не страсть и не желание, а нечто грязное и совершенно новое в нашей семейной жизни. Он никогда до этого меня не насиловал.

А теперь так яро захотел показать, кто тут «хозяин», что перешагнул черту, за которой лишь выжженная пустыня.

Я крепко зажмуриваюсь и впиваюсь зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать в голос и не привлечь внимание соседей.

По щекам непрерывным потоком текут слезы.

Запах его тела и следы чужих духов смешиваются с ароматом домашней еды, вызывая тошноту.

В этот момент я перестаю сопротивляться телом.

Я просто замираю, превращаясь в кусок дерева.

Время тянется бесконечно долго. Я абстрагируюсь, смотрю на наше отражение в черной глади телевизора на стене и считаю секунды.

Наконец, он тяжело, со свистом выдыхает. Наваливается на мою спину влажным, горячим телом, тяжело дыша прямо в ухо.

— Вот так, — хрипит Игорь, отстраняясь и шлепая меня по ягодице. — Совсем другое дело. И не надо мне тут строить недотрогу. Вытри сопли. Доделывай, что ты там готовишь, я есть хочу.

Он разворачивается и небрежной походкой, как ни в чем не бывало, уходит в комнату. Через пару минут оттуда уже доносятся звуки стрельбы из включенной игры.

Я медленно выпрямляюсь и какое-то время просто стою, опираясь дрожащими руками о столешницу.

Внутри — звенящая, мертвая тишина.

Ни зарождающейся истерики, ни криков, рвущихся с горла.

Только глухая, черная пустота, выжженная дотла.

Я поворачиваюсь, дотягиваюсь до плиты и выключаю конфорку. Поправляю скомканную одежду. Каждый шаг отзывается саднящей болью между ног.

Иду в ванную.

Запираюсь и включаю воду.

Умываю пылающее лицо, провожу мокрой ладонью по шее и смотрю на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, растрепанные светлые волосы, красные следы на шее от пальцев мужа.

Мне тридцать пять лет.

Старшая медсестра хирургического отделения. Мать шестнадцатилетней дочери.

И просто женщина, об которую только что вытерли ноги.

Как мы докатились до этого ублюдства?

Я хотела быть хорошей, понимающей женой. Надежным тылом.

А стала удобным ковриком для ног.

Но это конец. Сегодня, на кухонном столе, Игорь окончательно растоптал все мои иллюзии.

Какое счастье, что Дашки сегодня нет дома. Что она отпросилась с ночевкой к Свете делать проект по биологии и не видела этого кошмара.

Я стягиваю с себя вещи и швыряю в стиральную машинку. Залезаю под душ и включаю горячую воду на полную мощность. Она смывает чужие запахи, следы грубых рук и мое унижение.

До моей смены осталось всего ничего, еще немного и опоздаю. Сейчас некогда «размазывать сопли», как выразился мой муж. Нужно отработать сутки, потому что заменить меня некому.

А потом, в свой выходной, все решить.

Ампутировать больную конечность, чтобы выжить.

Выхожу из ванной, плотно запахнув халат на груди и тороплюсь в спальню, чтобы одеться. В гостиной гремит музыка и отборный мат Игоря в микрофон — он умудрился запустить новую «катку», словно ничего не произошло.

На кухне стынет недоваренный борщ, но мне до него уже нет никакого дела.

Запах хлорки и дешевого кофе в пластиковом стаканчике. Спасительный, до боли родной аромат. В последние годы в этих стенах мне было проще дышать, чем дома.

Здесь все логично: есть протокол, есть диагноз, есть жизнь и смерть.

Все черное и белое. Никаких полутонов.

Я стою перед зеркалом в сестринской и стягиваю водолазку с высоким воротом, который тщательно скрывал красноватые синяки на шее.

Надеваю свежестиранную форму насыщенно-бордового цвета.

Волосы привычным движением скручиваю в тугой пучок и фиксирую шпильками под медицинскую шапочку. Ни одна прядь не должна выбиваться.

Поправляю бейджик на груди: «Елена Викторовна Соколова. Старшая медицинская сестра хирургического отделения».

Вообще, моя основная работа — это графики дежурств, отчеты, кураторство младшего мед. персонала, а также контроль за сейфом с сильнодействующими препаратами.

Но в нашей больнице вечный кадровый голод.

Девочки уходят в декрет или на больничный, увольняются из-за копеечных зарплат, и в экстренных ситуациях мне часто приходится вставать к столу в качестве операционной сестры.

В дверь заглядывает кудрявая голова Оксаны, новенькой медсестры-практикантки. Глаза у девчонки круглые от паники.

— Лена Викторовна, вы переоделись? Там это… скорая звонила. Везут тяжелого. ДТП на кольцевой, парень, множественные переломы, открытая рана живота. Минут через семь будут, а у нас опять в оперблоке рук не хватает! Света на другом этаже на аппендэктомии…

— Поняла, Оксан. Не паникуй, — я мгновенно задвигаю свой личный домашний ад в самый дальний угол сознания. Включается профессиональный автопилот. — Я встану к столу. Разворачивайте вторую шоковую в приемном. Капельницы с физраствором наготове, кровь первой отрицательной заказала?

— Заказала, — кивает девушка. — А кто у нас дежурный хирург? Петр Ильич же на конференции…

— Значит, новый будет. Заведующий говорил, что сегодня заступает кто-то из краевой. Тимур… Сергеевич, кажется.

Где-то на улице уже воет сирена скорой помощи.

Я выхожу в коридор, навстречу суете приемного покоя.

Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением. Каталка, суета фельдшеров, крики, алая кровь на белых простынях.

— Падение давления! Пульс нитевидный! — кричит фельдшер, передавая нам окровавленное месиво, которое еще недавно было человеком.

— Во вторую шоковую, быстро! — командую я, перехватывая ручку каталки.

Мы вкатываем пациента в реанимационную. И тут двери за спиной с грохотом распахиваются — в помещение быстрым, уверенным шагом входит мужчина.

Высокий. Широкие плечи обтянуты темно-синей хирургической робой, под тонкой тканью угадывается мощная, тренированная в спортзале мускулатура. На лице — ни капли паники, только холодная сосредоточенность.

— Что у нас? — его голос, глубокий и властный, моментально вселяет уверенность, что на самом деле ничего страшного не приключилось.

Я оборачиваюсь и на секунду замираю.

У него острые скулы, заметная небритость, которая почему-то выглядит не как признак похмелья, а дизайнерское решение его личного стилиста. Но главное — глаза. Насыщенно-карие, почти черные, цвета горячего горького шоколада.

Он бросает на меня короткий, пронзительный взгляд и словно сканирует рентгеном.

— ДТП, открытая травма живота, подозрение на разрыв селезенки, перелом таза, — чеканю я, возвращаясь в реальность.

— Давление? — рявкает он, склоняясь над пациентом и быстро пальпируя живот.

— Восемьдесят на сорок. Падает.

— В операционную. Живо. Я вскрываю. Вы со мной, Соколова, — читает мою фамилию на бейдже. — И вызовите анестезиолога.

Мы переводим пациента в оперблок.

Начинается привычный, строгий ритуал. Мы с Тимуром Сергеевичем стоим у глубоких раковин в предоперационной. Молча, методично намыливаем руки до самых локтей. Смываем, держа кисти поднятыми вверх, чтобы вода стекала к локтям.

Санитарки помогают нам облачиться в стерильные одноразовые халаты, завязывая тесемки на спине. Натягивают латексные перчатки так, чтобы они плотно закрывали манжеты.

Пациент уже под анестезией. Я встаю напротив врача.

Яркий, безжалостный свет бестеневых ламп бьет по глазам.

— Скальпель, — негромко командует Тимур Сергеевич.