Чтобы снять самую убитую «однушку» на окраине, мне нужно заплатить за первый месяц, внести залог в таком же размере и отдать комиссию риелтору. Итого — сумма, равная моей зарплате за полтора месяца.

У меня таких денег нет. Те крохи, что я успела отложить «на черный день», ушли на гостиницу, продукты и оплату госпошлины за развод.

Я тру воспаленные глаза, чувствуя себя загнанной в угол крысой.

— Мам? — тихий голос Даши заставляет меня вздрогнуть.

Дочь стоит в дверях кухни, кутаясь в безразмерную толстовку. Она выглядит бледной и подавленной. Я быстро захлопываю крышку ноутбука, натягивая на лицо ободряющую улыбку.

— Доброе утро, солнышко. Будешь завтракать?

Даша садится напротив меня, подтягивая колени к подбородку. Она смотрит на ноутбук, потом на мое лицо с залегшими тенями.

— Ты ищешь квартиру, да? — спрашивает она глухо. — У нас нет денег?

— Все нормально, Даш. Я все решу.

— Мам... может, мне пойти подработать? Листовки раздавать или в кафе посуду мыть после уроков? — ее глаза наполняются слезами. — Из-за меня тебе приходится все это терпеть. Если бы не я, ты бы давно от него ушла. Я просто... обуза.

— Даша! — я вскакиваю, обхожу стол и крепко прижимаю дочь к себе, зарываясь лицом в ее светлые волосы. Сердце разрывается от боли за своего ребенка. — Никогда, слышишь? Никогда так не говори. Ты — лучшее, что есть в моей жизни. А с деньгами мы разберемся. Все будет хорошо.

Но, обнимая Дашу, я смотрю в стену поверх ее головы и понимаю, что вру. Я уже не знаю, когда это «хорошо» наконец настанет.

Выходные проходят как в тумане, под аккомпанемент маминого недовольного бурчания и хлопанья дверей.

В понедельник я отправляюсь в больницу, так и не подыскав нам с Дашей подходящую квартиру.

В отделении тихо, большинство врачей на плановых приемах и операциях. Я сижу за компьютером в сестринской, заполняя электронные формы списания препаратов.

Вдруг из коридора доносится какой-то шум.

Оторвавшись от монитора, я выхожу в коридор.

Возле поста стоит девочка-подросток. Лет тринадцать, худенькая, в мешковатых джинсах и объемном худи. У нее растрепанные темные волосы, а по бледным щекам размазаны черные дорожки от туши. Она нервно теребит рукав толстовки, и пытается что-то объяснить нашей санитарке тете Вале.

— Девочка, ну я же русским языком говорю — на операции он! — громко басит Валя, опираясь на швабру. — Часа три еще будет резать. Нельзя к нему! Иди домой, не мешай работать.

— Мне... мне очень надо! Пожалуйста! — всхлипывает девочка, утирая нос. — Позовите его!

— Что здесь происходит? — я подхожу ближе, непроизвольно оценивая состояние ребенка.

Лицо бледное, испарина на лбу — девчонка явно в состоянии сильного стресса.

— Да вот, Лена Викторовна, — вздыхает санитарка, — прибежала, требует Тимура Сергеевича. Я ей говорю — у него операция, а она в слезы.

Дочь Тимура, значит.

Я сразу нахожу сходство во внешности: черные волосы и темно-карие глаза — точно такие же, как у отца.

— Тетя Валя, идите, я разберусь, — говорю я, мягко отодвигая санитарку. Затем поворачиваюсь к девочке: — Привет. Ты Алина, да?

Она хмурится, шмыгая носом, и недоверчиво смотрит на меня из-под челки.

— Откуда вы знаете?

— Тимур Сергеевич упоминал, что у него есть дочь Алина. Меня зовут Лена, я работаю старшей медсестрой, — я осторожно беру ее за ледяную руку. — Твой папа сейчас действительно в операционной, его нельзя оттуда вызывать. Но ты вся дрожишь. Пойдем ко мне в кабинет? Выпьешь сладкого чаю, успокоишься, и мы все решим. Хорошо?

Алина секунду колеблется, но потом покорно кивает. Ей явно нужно хоть за кого-то зацепиться.

Я завожу ее в пустую сестринскую, плотно закрываю дверь и усаживаю на кушетку. Наливаю в кружку чай, щедро кладу три ложки сахара и протягиваю ей кружку.

Девочка обхватывает ее обеими руками, делает глоток. Я сажусь рядом, не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, и жду.

— Что-то случилось в школе? — тихо спрашиваю через пару минут, когда ее дыхание немного выравнивается. — Ты можешь мне рассказать. Я медик, и у меня у самой дочь почти твоего возраста. Я умею хранить секреты.

Алина опускает голову. Ее плечи снова начинают мелко трястись, а на джинсы падают крупные капли слез.

— Надо мной... надо мной смеялись, — начинает она свой сумбурный рассказ сквозь глухие рыдания. — У нас была физра... а я не знала. Я ждала, у всех девчонок в классе уже давно, а у меня все не было. А сегодня мы сдавали норматив, я была в светлых шортах... и они начались. Прямо там. Кровь протекла.

Она закрывает лицо ладонью, сгорая от стыда.

— Пацаны увидели. Начали ржать, тыкать пальцами... Максим Антонович наорал, что я урок сорвала. Я побежала в туалет, но у меня даже прокладок нет. Медсестры в школе сегодня не было. Мне так стыдно... Еще и деньги на обед потратила. В итоге носовой платок себе подложила… Я не знала, куда идти.

Сердце сжимается от сочувствия.

Я придвигаюсь ближе и мягко обнимаю Алину за вздрагивающие плечи, прижимая к себе. Она не сопротивляется, утыкаясь мокрым носом мне в плечо.

— Поплачь, это нормально, — шепчу я, поглаживая ее по спине. — Ты ни в чем не виновата. Это всего лишь физиология, а те мальчишки — просто глупые дети.

Я даю ей выплакаться, а когда всхлипы стихают, перехожу в режим медсестры.

— Так, сейчас мы все решим.

Встаю, открываю свой шкафчик. Достаю упаковку влажных салфеток, гигиеническую прокладку из запасов и чистые трусы. Всегда держу сменное белье на случай, если придется принимать душ.

Затем снимаю с вешалки темно-синие медицинские брюки на резинке. Поворачиваюсь к девочке и протягиваю все ей.

— Держи. Иди в наш туалет, он по коридору направо, там чисто и никого нет. Приведи себя в порядок, надень эти штаны — они тебе будут немного велики, но мы затянем шнурок. А твои джинсы мы застираем в раковине и высушим на батарее, пока ты будешь ждать папу. Договорились?

Алина смотрит на меня огромными темными глазами.

— Спасибо вам... — шепчет она, забирая вещи.

— Давай, беги.

Минут через десять Алина возвращается. Умытая, относительно спокойная, в моих широких синих штанах, подвернутых снизу.

Мы вместе застирываем пятно на ее джинсах и вешаем их на горячую трубу батареи.

Я усаживаю ее обратно на кушетку, достаю из тумбочки пачку печенья. Подливаю еще горячего чая. Алина греет о бока кружки пальцы с облупившимся синим лаком и робко спрашивает про Дашу — в каком она классе, чем увлекается. Напряжение в комнате постепенно тает, развеянное сугубо женским разговором.

Ровно до того момента, пока дверь в сестринскую не открывается.

На пороге появляется Тимур.

Он выглядит смертельно уставшим: хирургическая шапочка скомкана в кулаке, на лбу влажная испарина, а на щеках отпечатались красные следы от тугих завязок медицинской маски. Под глазами залегли тени после сложной многочасовой операции.

— Алина? — он хмурится, переводя напряженный взгляд с дочери на меня. — Валя сказала, ты прибежала в слезах. Что стряслось? Тебя кто-то обидел?

Он делает шаг в комнату. Голос звучит строго, но с явным оттенком отцовской тревоги. Алина вжимает голову в плечи, мгновенно краснея до корней волос. Ей явно стыдно признаваться отцу в истинной причине своего появления.

Я решаю и тут ей помочь.

— Тимур Сергеевич, всё в порядке. Небольшое женское ЧП в школе. Мы уже во всем разобрались.

Судя по выражению лица, он быстро складывает два и два. Его взгляд скользит по медицинским штанам на Алине и джинсам на батарее.

В итоге он с шумом выдыхает, проводя ладонью по лицу.

— Черт... — бормочет себе под нос, а затем смотрит на меня. В его глазах безмерная благодарность за то, что я избавила его от необходимости неловких объяснений. — Лена... Спасибо. Я у тебя в долгу.