И я вкладываю тяжелую металлическую рукоятку точно в его раскрытую ладонь.

Следующие четыре часа сливаются в один бесконечный кровавый танец. Воздух в операционной тяжелеет, пахнет железом и паленым мясом от коагулятора, которым прижигают сосуды.

Мы боремся за жизнь этого парня, вытаскивая его буквально с того света.

И всё это время я слежу за руками нового хирурга.

Они не дрожат. Ни единого лишнего движения. Точные, быстрые, жесткие и в то же время ювелирные.

Он не паникует, даже когда из разорванной артерии начинает хлестать кровь, заливая операционное поле.

— Отсос. Зажим. Еще один, — его глубокий голос звучит прямо через маску, ровно и успокаивающе.

Я подаю инструменты за секунду до того, как он их попросит.

Мы работаем в абсолютной тишине, нарушаемой лишь писком мониторов. В этом мужчине чувствуется колоссальная, первобытная сила. И эта сила спасает, а не разрушает.

Контраст с тем, что произошло сегодня утром на моей кухне, с размаху бьет по моим оголенным нервам.

Мой муж использовал свои руки, чтобы унизить и сломать меня.

Этот человек использует свои, чтобы сшить разорванного на куски мальчишку.

Наконец, мониторы начинают пикать ровно, отмеряя стабильный ритм сердца. Тимур откидывается от стола. На его висках над краем шапочки блестит пот.

— Жить будет. Шьем, — он делает последний узел и выдыхает. — Отличная работа, команда.

Его голос звучит хрипло, уставше, но в нем слышится глубокое удовлетворение. Он переводит взгляд своих шоколадных глаз на меня.

— Елена Викторовна. Вы подавали инструменты быстрее, чем я успевал подумать. Вы давно здесь?

— Одиннадцать лет, Тимур Сергеевич.

— Хорошо. Будем работать.

Мы выходим в предоперационную.

Он стягивает окровавленные перчатки, бросает их в урну, следом летит маска и одноразовый халат.

Мимо меня проносится шлейф запаха антисептика и какого-то едва уловимого терпкого аромата. Не парфюма — нам не рекомендуется им пользоваться на рабочем месте.

Я ловлю себя на том, что смотрю вслед его широкой спине непозволительно долго.

Шейный позвонок неприятно тянет саднящей болью.

Иллюзия нормальности, которую я строила здесь, в операционной, с треском рушится, возвращая меня в жестокую реальность.

Я срываю с себя халат, стягиваю перчатки и тщательно мою руки, смывая чужую кровь.

Выхожу в коридор и направляюсь к своему рабочему месту — стойке старшей медсестры.

Телефон, оставленный в ящике стола, коротко вибрирует.

Достаю его, разблокируя экран. Высвечивается новое сообщение от Даши.

«Мамуль, мы закончили проект раньше, и я решила не оставаться у Светки на ночь. Я уже дома. Папа какой-то странный, у нас тут гости. А еще...»

Сообщение обрывается.

Холодный пот мгновенно прошибает спину.

Даша дома.

Моя девочка вернулась домой, к Игорю. А тот притащил дружков в нашу квартиру? Мы же говорили с ним на этот счет!

Я судорожно набираю номер дочери, но в трубке звучат лишь длинные, монотонные гудки.

Один, второй, третий… Сброс.

Сердце делает кульбит и срывается в бешеный галоп.

Первым, диким желанием было броситься к дверям, прямо в хирургическом костюме, выбежать на улицу и ловить первую попавшуюся машину.

Но я старшая медсестра.

На мне отделение, пациенты и ключи от сейфа с препаратами. Я не могу просто исчезнуть.

Сжав зубы так, что сводит челюсти, я разворачиваюсь и почти бегом несусь вдоль стойки.

— Рита! — окликаю я самую опытною медсестру в смене, выхватывая из кармана тяжелую связку ключей. — Рита, принимай дежурство. Прямо сейчас. Ключи от препаратов у тебя, журнал я подпишу завтра утром.

— Лена Викторовна? — Рита растерянно моргает, глядя на мое побелевшее лицо. — Что случилось? У нас же еще карточки не заполнены после ДТП!

— ЧП дома. С дочерью. Заполните без меня.

Я бросаю ключи на стол. Разворачиваюсь, чтобы бежать в раздевалку, и едва не врезаюсь в широкую грудь.

Тимур Сергеевич.

Он стоит в коридоре, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе, и смотрит на меня сверху вниз, цепко сканируя лицо.

Я замечаю, как взгляд хирурга на долю секунды останавливается на моей шее. В его глазах мелькает что-то тяжелое и нехорошее. Черты лица мгновенно каменеют.

— Елена Викторовна. Вы куда-то торопитесь? Кончилась смена? — его голос звучит подчеркнуто спокойно, но в нем лязгает сталь.

— Тимур Сергеевич, — я сглатываю вставший в горле ком. — Простите. Мне нужно бежать. Экстренная ситуация с ребенком, я не могу остаться. Маргарита примет пост, а я завтра напишу объяснительную.

Он делает шаг в сторону, освобождая мне дорогу.

— Свободны, Соколова, — коротко рубит он. И добавляет неожиданно мягко для своего сурового вида: — Если нужна помощь — мой номер есть в ординаторской. Бегите.

Я не успеваю даже поблагодарить.

Бросаюсь в раздевалку, за секунды переодеваюсь, а затем вылетаю из больницы на ночную улицу.

Дождь ледяными иглами бьет по лицу.

Я выскакиваю на проезжую часть прямо перед визгнувшей тормозами желтой машиной такси.

— Куда, ненормальная?! — орет водитель, опуская стекло.

— Улица Ленина, дом восемнадцать! Умоляю, быстро! Двойной тариф, только гоните! — падаю на заднее сиденье, не дожидаясь ответа.

Дорога кажется бесконечной.

Я вжимаюсь в спинку сиденья, до боли сжимая в руках замолчавший телефон.

Господи, только бы ничего не случилось.

Только бы Игорь не сорвал свою злость на Даше. Хотя нет, не может он, она же его дочь. Он даже руку на нее никогда не поднимал, но…

Меня он тоже никогда не насиловал.

А вот его новые дружки из игрового чата... кто знает, что у них на уме. К горлу подбирается тошнота от одной только мысли.

Такси тормозит у нашего подъезда, обдав тротуар брызгами из лужи. Я сую водителю скомканные купюры и выскакиваю в темноту двора.

Взлетаю по ступеням на третий этаж, перепрыгивая через две.

Перед нашей дверью я замираю. Из квартиры доносятся глухие, ритмичные удары басов. Удивительно, что соседи еще не вызвали полицию, время ведь позднее.

Трясущимися руками я достаю ключи. Металл лязгает о замочную скважину.

Раз. Два.

Открываю тяжелую дверь и шагаю в прихожую.

Густое облако сизого дыма бьет в нос. К нему добавляется запах перегара, грязных носков и дешевой рыбы. На моем чистом коврике в прихожей валяются чужие ботинки, оставляя грязные разводы на плитке.

Из комнаты доносится пьяный гогот и визг.

Это не смех. Это крик.

Дашин.

Я бросаю сумку на пол и кидаюсь в гостиную.

То, что вижу, впечатывается в сетчатку глаз раскаленным клеймом.

За компьютерным столом, в наушниках, сидит Игорь. Монитор вспыхивает выстрелами — он в игре.

Он вообще ничего не слышит.

А за его спиной, на нашем диване — там, где я вчера заботливо взбивала подушки — забилась в угол Даша.

Моя девочка, моя школьница, с широко распахнутыми от ужаса глазами.

Ее рюкзак валяется на полу.

А над ней нависает Вадик — один из новых друзей Игоря.

Он явно под градусом, в расстегнутой олимпийке под которой виднеется грязная майка.

Это чудовище прижимает Дашу к спинке дивана. Его мясистая красная рука грубо шарит по ее бедру, а вторая пытается зажать рот.

— Да че ты ломаешься, малая? Дядя Вадик тебя сейчас научит... Батя твой вон, не против!

Я не помню, как делаю эти три шага.

Не помню, откуда во мне берется эта первобытная, нечеловеческая сила и когда я успела схватить утюг.

Замахиваюсь, целясь прямо в раскрасневшуюся морду ублюдка, но он краем глаза замечает движение.

Отшатывается в последнюю секунду с невнятным матом.

Утюг со свистом проносится в миллиметре от его носа, с глухим стуком врезаясь в спинку дивана.

— Эй! Ты че, сдурела?! — гаркает мужик, моментально вскакивая и выставляя перед собой руки.