А. Сохрина: Счастливые дети растут в счастливых семьях. А тут эмиграция — страшный стресс, всё кувырком, роли в семье поменялись…

А. Файн: Это и есть самое сложное — смена социальных ролей. Там папа чаще всего — главный добытчик, он обычно стоит выше на карьерной лестнице, он хозяин. А тут он, особенно первое время, оказывается не у дел, работы нет и пока не предвидится. Статус ужасный. Естественно, начинаются проблемы с мамой, традиционное восприятие папы нарушилось. Папа больше не носитель, не хозяин и не источник, и мама не чувствует почву под ногами. Мама быстрее и легче устраивается с работой, потому как амбиции совсем другие. Кроме того, мама увидела совсем другие перспективы жизни, о которых раньше никогда не думала. Западное общество предлагает гораздо больше свобод, в том числе и в выборе отдельной квартиры, если уж очень допекло.

Еврейский мужчина часто начинает быть занудой, который пытается компенсировать не состоявшееся на производстве мелочной опекой домашних, гипертрофированным чувством семейственности. Он, сильный, умный и активный человек, сосредотачивает своё внимание на нитке с иголкой, как её правильнее вдеть, или переключателе программ телевидения, где он доминирует, какую программу смотреть. И вот папа становится очень крупным для семьи — своим еврейским беспокойством, некомпенсированностью рабочими делами, и этим самым он просто выталкивает из дома всю семью. И мама, всегда раньше готовая поддержать папу, понимает, что ей сейчас просто не в чем его поддерживать. Начинают всплывать все старые обиды, которые бы в прошлой жизни никогда не вылезли. И плюс гораздо большая свобода и материальная поддержка, которую женщине предлагает западное общество…

А. Сохрина: Вообще, я обратила внимание, что в эмиграции — цена женщины гораздо выше, чем мужчины. Женщины быстрее выучивают язык, находят работу и устраивают свою личную жизнь, если всё-таки решили расстаться с никчёмным, лежащим на диване и вечно ноющим мужем…

А. Файн: Да, но еврейский папа в такой ситуации — фигура трагическая. Мужчина страдает и впадает в депрессию. А депрессия — это болезнь, и её надо лечить. Она приводит к переоценке ценностей, изменению личности, и к ней надо относиться очень серьёзно. До депрессии ещё можно что-то сделать, а в депрессии уже человеку не до чего. А окружающая жизнь наносит всё новые и новые оплеухи. В Германии совсем другие традиции этики. Здесь вам прямо в лицо скажут смертельный диагноз и сколько осталось жить, что было не принято в России. Болезненны для нашего человека сухость и безапелляционность, неукоснительное следование догме при столкновении с большинством немецких учреждений. Здесь почти нет попыток смягчения, подготовки, нет выражений, защищающих и спасающих ваше самолюбие. А отсутствие оборотов, междометий неприемлемо для еврейской этики. Вокруг нет никакой теплоты, и это переносится в семью. Идёт резкое и разрушающее высказывание наболевшего…

А. Сохрина: У вас получается материал «Берегите мужчин!» А что, женщина — не страдающая фигура в эмиграции? Просто на ней груз ответственности за детей и она не может позволить себе распуститься… И, превозмогая себя, находит внутренние резервы выстоять и состояться.

А. Файн: Всё правильно. Но линия драмы мужчины здесь доминирует, потому что для мужчины потеря статуса, что на первых порах обязательно происходит в эмиграции, очень тяжела. Еврейский мужчина традиционно, с одной стороны, фигура сильная — он горы свернёт, если что-то угрожает его детям, семье, а с другой, слабая, потому как тонко чувствующая. Это в нём заложено генетически. Он обязан был быть восприимчивым, сенситивным, мгновенно чувствующим флюид опасности окружающего мира. Он должен был не пропустить сигнал изменения социального ветра, чтобы раньше предвидеть беду и спасти детей. Отсюда эта тонкая нервная организация и быстрая реакция на мелкие раздражители, эта сила-слабость еврейского мужчины…

А. Сохрина: Я надеюсь, в следующей беседе мы рассмотрим подробнее линию мамы в еврейской семье, проблемы воспитания и ориентации в обществе наших детей. На мой взгляд, это просто неисчерпаемые темы. А сейчас — огромное спасибо за разговор. Очень бы хотелось донести его до нашего читателя. А мне он дал темы для новых рассказов.

Галка лежала на тель-авивском пляже в полном одиночестве. Греясь под уже по-апрельски жаркими лучами израильского солнца, она впервые за несколько прошедших лет была абсолютно спокойна и счастлива. Эта поездка на конференцию выпала ей случайно, как нежданный, но пришедшийся очень кстати подарок.

Она напечатала в одной из русскоязычных газет статью о проблемах приезжающих в Германию еврейских эмигрантов и сразу влетела в водоворот ожесточённой дискуссии. «Наша эмиграция попала здесь в своеобразную психологическую ловушку, — написала она. — С одной стороны, сытая благополучная страна с её мощными социальными подушками денежных пособий, оплаты квартир и больничных касс для неработающих, а с другой, полная профессиональная невостребованность, невозможность применить свои знания и опыт, особенно людям после сорока. Плюс груз истории, который давит. И то несомненное, что даже вполне успешные и состоявшиеся люди после 5–7 лет проживания не говорят, как евреи Америки и Израиля, — это наша страна! Нет, Германия остаётся для большинства из нас только местом проживания…»

По профессии Галка была социолог, в Москве она работала в серьёзном институте, защитилась, публиковала статьи в толстых журналах и была очень востребованным человеком. Во время перестройки институт благополучно развалился, как и многие другие, они с мужем остались без работы, а тут подоспели на всякий случай поданные документы на выезд в Германию, и они, за полгода спешно распродав вещи, уехали.

В Берлине после двухлетних мытарств Галка пристроилась в одном русскоязычном обществе как консультант по общим вопросам на полставки. По итогам своих наблюдений и опросов она и написала статью. На неё обрушилась лавина звонков и писем. Статья задела за живое, затронула болевой нерв многих. А вскоре ей позвонил бархатный баритон и, представившись руководителем русской службы одной из международных еврейских организаций, долго задавал вопросы, а затем прислал приглашение на конференцию в Тель-Авив.

Галка с радостью согласилась. Во-первых, она любила Израиль и у неё в этой жаркой стране жило много друзей и родственников, а во-вторых, появился отличный повод сбросить германскую хандру и заторможенность, встряхнуться, обновить картинку жизни, да и просто, наконец, позагорать и всласть накупаться в тёплом море. В общем, нежданно-негаданно судьба сделала широкий жест и подарила ей чудесный отпуск.

На пляж её завез Витька, муж школьной подруги, уехавшей одной из первых ещё в конце восьмидесятых. Он ехал на машине по делам и, высадив её на набережной, строго-настрого велел сидеть под пляжным зонтиком, на солнце особо не высовываться, густо мазаться кремом для загара, «а то — в момент обгоришь», и вообще вести себя прилично.

— У нас тут не так, как у вас в Дойчланде… — загадочно изрёк он.

— В смысле? — переспросила Галка.

Но Витька уже развернул машину и уехал. А она не спеша прошлась по песочку пляжа, скинула лёгкие летние брюки и майку, попробовала носком воду — тепло, разбежалась, плюхнулась в воду и долго с наслаждением плавала, отфыркиваясь, переворачиваясь на спину и долго, не шевелясь, рассматривая распахнутое израильское небо… Затем Галка вышла из воды и, расстелив на горячем песке ярко-оранжевое полотенце, с наслаждением на него улеглась.

— Рай земной, — пронеслось в голове. — Ну просто рай земной…

Так прошло минут пять.

— Здравствуйте, — раздался над её ухом мужской голос с сильным ивритским акцентом. — Вас можно будет знакомиться?

— А? — очнулась Галка. Над ней стоял невысокий загорелый крепыш лет сорока пяти в шортах и тёмной футболке и ослепительно улыбался.