Чтобы выжить в чужой стране на новом месте, мы просто обязаны помогать друг другу. Так на протяжении веков выживали наши предки, гонимые по миру ветром опалы, об этом повествуют древние рукописи, это, в конце концов, говорил мне в далёком детстве мой мудрый дед, выросший в маленьком белорусском местечке. Он не делал назиданий, а просто рассказывал о том, как его мама, а значит моя прабабушка, ходила по домам и собирала деньги на постройку дома еврейской семье погорельцев, для многодетной вдовы, едва сводящей концы с концами, одежду и деньги, когда бедного и талантливого (как часто в жизни такое сочетание!) Изю, сына портного, посылали в город учиться. Всё это делалось бескорыстно, бесплатно. Такова была жизнь еврейской общины, а моя прабабушка была в ней, как бы мы сейчас сказали, добровольным социальным работником, а значит, и очень уважаемым и честным человеком.

Я не хочу сейчас говорить о том, как «русских евреев» приняла Кёльнская община. Это трудный разговор. Может быть, в лучших условиях, как ни странно, оказались семьи, приехавшие в небольшие городки, на пустое место, где общину можно было создавать заново. Я о другом — о передаче бесценных крупиц опыта, накопленных идущими впереди, а попросту приехавшими в эмиграцию на год-два раньше тебя.

— Фрукты покупайте на Флоре, там дешевле. Моя жена берёт четыре кило по пять…

— Это они пусть своих в «реальшуле» учат. Мальчика нужно отдать в гимназию…

— Напишите заявление в «социал» — дадут деньги на стиральную машину…

— К этому доктору не ходи, он моему свёкру один мост четыре месяца делал. Иди лучше к другому зубному…

— Не надо так волноваться. Борис Соломоныч говорит не на немецком, а на идиш, вот его и не поняли. Я пойду с вами и всё переведу…

— Этому маклеру деньги вперёд не давайте — обманет…

— Напишу вам письмо…

— Перевезу вещи из общежития…

— Составлю заявление, попрошу… Не волнуйтесь, всё будет хорошо…

О, бесценные крупицы опыта! Вовремя полученная информация в наших условиях порой стоит дороже денег.

Добрый совет, взаимовыручка — как нуждаемся мы в них, особенно на первых порах!

— Каждый приехавший в эмиграцию должен испить свою чашу дерьма, чтобы потом встать на ноги, — сказала как-то моя тётка.

Может, оно и верно, да только зачем? Тяжело бремя эмиграции, объективно труден и трагичен этот процесс, кровоточат отрезанные нити сосудов, связывавшие тебя с давними друзьями, коллегами по работе, любимым городом. А обрастёт ли пересаженное деревце новыми корнями, способными полноценно питать его, или зачахнут, начнут вянуть на глазах некогда могучие, высокие ветви?! Кто знает?

— Э-э-х, и занесло же нас… — вырвется из сердца в длинную вечернюю минуту.

По-разному складываются здесь судьбы. Да и мал пока срок…

Но все мы такие разные — страстно мечтавшие и категорически отказывавшиеся ехать, волей судьбы или обстоятельств, желания близких, долга или корысти, знаний или иллюзий — оказались здесь, на земле Германии на пороге нового тысячелетия. И сдует ли нас новый социальный ветер, покатив дальше, как перекати-поле по планете Земля, или родятся здесь наши внуки и их дети, и внуки внуков… Кто возьмётся ответить?

Нет пророка в своём отечестве. А что говорить о чужо м?..

Самое трудное в эмиграции — это чужой язык. Едва ступив на чистенький немецкий перрон или мраморный, сверкающий пол аэровокзала, ты с ужасом констатируешь две вещи: первое — ты стал глухонемым, и второе — не можешь узнать у окружающих простейшие вещи: где взять тележку для багажа, как пройти к трамваю, какими монетами можно позвонить?

— Да спроси же наконец! — толкнет в бок кто-то из домочадцев.

— Да? И на каком языке?

Следующий день не приносит желаемого облегчения, напротив. С участившимся сердцебиением и каплями пота на лбу ты осознаёшь, что не в состоянии понять, чего от тебя хотят эти холодно вежливые чиновники «амтов» и не в состоянии объяснить, чего же в конце концов хочешь ты.

Из образованного интеллигентного человека, каковым считали тебя все окружающие и ты сам, всеми уважаемого специалиста, говорящего на правильном литературном языке, ты превращаешься в нечто нечленораздельно мычащее и бестолково жестикулирующее. Этакое первобытное существо, которое на языке жестов всё-таки отчаянно пытается что-то объяснить.

В Унне, в лагере переселенцев, я наблюдала такую картину. Чиновник что-то спрашивает у эмигранта на немецком.

— А-а-а… Бэ-э-э… — отвечает ничего не понимающий эмигрант. Немец что-то важно записывает. Затем задаёт следующий вопрос.

— Бэ-э, а-а… — опять открывает рот перепуганный переселенец.

И чиновник опять что-то записывает. И так весь приём.

После нескольких таких «общений», от которых зависит решение жизненно важных вопросов: получение денег в социале, бумаг для поиска квартиры, приходит позднее осознание — ну и дурак же я был! Как же так? На что я потратил драгоценное время перед отъездом? Бегал по городу, высунув язык, чтобы распродать своё жалкое барахло! А то, что осталось, весь этот нищий скарб, который так трудно паковали, а потом тащили через все таможни и границы буквально на своем горбу, который здесь в базарный (читай «трюдельный») день не стоит и месячного «социала»!

Время уходило в никуда, коту под хвост, когда нужно было вгрызаться в немецкий и учиться, учиться и учиться, как завещал… Э-эх, да что теперь говорить! Когда ни сказать, ни понять. На что, спрашивается, рассчитывал? Что здесь все говорят по-русски?

Этот внутренний монолог, увы, достаточно типичен. Большая часть нашей эмиграции, хоть и закончила институты и имеет высшее техническое, а порой даже и гуманитарное (как я) образование, ни на одном иностранном языке говорить не может.

Как объяснить это немцам?

— Я не знаю немецкий, — сказала я сразу по приезде на ломаном немецком в одном из красивых и интеллигентных домов местных немцев.

Хозяева понимающе улыбнулись и перешли на английский. Они были воспитанными, деликатными людьми.

— Я очень плохо понимаю по-английски… Совсем чуть-чуть, — попыталась объясниться я на ещё более худшем английском.

Немцы перешли на французский.

— Я, я… Я могу только по-русски, — призналась я.

Супружеская пара была в полном недоумении:

— Но вы же сказали, что закончили университет?!

Как я кляла всё в ту минуту: и несовершенство нашего гуманитарного образования, и время, в котором жила, и свою леность, в конце концов. Что я могла объяснить? Что в школе, где считалась одной из лучших учениц, был один урок иностранного в неделю, а в университете на факультете журналистики в эпоху глухого брежневского застоя (а именно на эти годы выпала моя студенческая юность) наш декан на лекциях по марксистско-ленинскому учению о печати любил повторять:

— Какое качество советского журналиста является главным? — и, строго оглядев замершую аудиторию, сам себе отвечал: — Правильно, партийность!

Хорошее знание иностранного языка считалось подозрительным и даже вредным. Зачем, спрашивается, советскому журналисту, бойцу идеологического фронта, читать западную прессу, чернящую нашу социалистическую действительность? А что говорить о живом общении с иностранцами? Могло ли оно быть? Конечно, нет. Мы жили за железным занавесом. Исключение составляли лишь журналисты-международники, но они, извините за подробность, проходили совсем по другому ведомству.

Я не могу объяснить это благополучным немцам, выросшим совсем в другом мире, где каждый выпускник гимназии проводит каникулы в разных странах, свободно говорит и пишет по-английски, хорошо знает французский и немного изъясняется по-испански. В той изысканно-тактичной, благожелательной атмосфере немецкого дома я внезапно почувствовала себя, нет, даже не деревенской девочкой, попавшей из далекого села в блестящую столичную квартиру, а аборигеном малоизвестного племени непроходимых тропиков Африки.