Я глубоко вздохнула и, находясь уже в состоянии полной прострации, не дойдя до осквернённой супружеской спальни, свалилась в гостиной на диван спать.

Наутро мне опять позвонил Гоша и, как ни в чём не бывало, попросил прислать молодёжь на массовку в одной из сцен в берлинском кафе. Моя дочь привела весь свой класс и абсолютно счастливая вернулась вечером со съёмок. Причастность к миру кино здорово подняла её рейтинг среди одноклассников. На кухонном столе в конверте с пометкой «от мира кино — миру литературы» я обнаружила 200 евро и позвонила в Питер подруге детства, известной актрисе, которая год назад снималась в этом ментовском сериале в роли заблудшей буфетчицы.

— 200 евро? — переспросила Нинка. — Да они должны были тебе за съёмки в квартире заплатить в десять раз больше. Пользуются, что ты не в теме…

— Почему не в теме? — обиделась я. — Я совсем не хуже твоей буфетчицы…

Через полгода с оказией Гоша прислал мне кассету с фильмом. Там я сидела за столом с ментами и говорила чужим низким голосом. Озвучивание проходило уже в Петербурге. Моя дочь обнаружила в сцене в кафе свой профиль на заднем плане и была безмерно счастлива. Кроме того, через всё действие проходили интерьеры моей квартиры. Вообще, к моему удивлению, сериал получился довольно забавный, с неплохой режиссурой и увлекательно разворачивающейся интригой.

Я опять позвонила Нинке.

— Дорогая, — произнесла я гордо. — Тебе не кажется, что на старости лет я составила тебе конкуренцию?

— Девочка, хочешь сниматься в кино? — передразнила Нинка, — и мы звонко, как в нашей бесшабашной юности, расхохотались.

«Кто возьмёт билетов пачку — тот получит водокачку!»

Почему-то монументальная Нонна Мордюкова в роли непререкаемой управдомши-самодура в знаменитой комедии вспоминается мне всякий раз, когда я рассказываю друзьям эту историю.

— Да запиши ты её наконец! Это такой забавный слепок того улетевшего времени, поучительного отрезка нашей новейшей истории…

И я послушалась, записала.

…Дача нам досталась по случаю и довольно дёшево. Если учесть, что находилась она в Орехово, чудесном зелёно-озёрном пригороде Питера, в садоводстве обкома партии, то цена её, конечно, была копеечной. Я купила участок у многодетной матери в самом начале перестройки.

Сухая, измождённая Клава, мать восьмерых детей, разливала в Смольном графины. Оказывается, была в обкоме партии такая должность — заполнять свежей водой каждое утро графины правительственных боссов. Клава вставала в пять часов утра, ехала к шести на работу, а к девяти все графины достопочтимого партийного заведения, расположившегося в шикарном петербургском особняке, блистали чистотой и были наполнены свежайшей родниковой водой, привозимой по этому случаю в специальных цистернах.

Всё это Клава рассказала мне по дороге, пока мы ехали осматривать дачу. Два года назад, ещё в эпоху тихого брежневского застоя, для партийцев ранга пониже и особо избранной обслуги были выделены дачные участки в шесть соток. На участке стоял небольшой, но хорошо спроектированный домик. Одну из дач пришлось отдать

Клаве, как многодетной матери, причём почти бесплатно, так как кто-то подсказал написать грамотное письмо в профком о важности правительственной поддержки материнства и детства.

Клаве, как образцовой матере-героине, торжественно на общем собрании с прессой и фотографом выдали участок с домиком.

А тут в воздухе подули новые тревожные ветры под названием «перестройка», прежде несокрушимые бастионы закачались и затрещали на глазах, коммунистическую партию (неслыханное дело!) лишили почти всех привилегий, партийцы разбежались кто куда, и разливать родниковую воду в прозрачные графины стало не для кого. И на повестку дня, говоря привычным языком её бывших начальников, остро встал вопрос прокорма большой семьи.

— Когда приходишь домой, а там восемь ртов и все хотят жрать… — горестно вздыхая, описывала ситуацию Клава. — То просто не знаешь куда деваться. Вот я и решила дачу продать, больше ж нечего… На эти деньги купить дом в Калининской области, у меня там сеструха и мать. У них в деревне корова есть и куры, дети будут на огороде работать, даст бог, прокормимся…

Клава, несмотря на отсутствие мало-мальского и уж, конечно, экономического образования, верно просчитала ситуацию. Рассчитывать на социальные институты больше было нельзя. Государство в начале 90-х с треском развалилось, бросив своих граждан на произвол судьбы, выкинув негласный лозунг «спасайся — кто может!». И Клава с присущей ей крестьянской сметкой простой русской женщины стала спасаться.

Когда я приехала оформлять нужные документы в панельный дом, стоящий на окраине города, где она жила, то поразилась нищете и запустению, царившим вокруг. Двери подъездов были выломаны, загаженный лифт не работал, облупившиеся стены между этажами исписаны похабщиной. Общую картину завершал грязный двор с вытоптанной жёлтой травой и разрытой, дурно пахнущей помойкой… Что там Петербург Достоевского! Райский уголок по сравнению с этим местом.

В темноте я еле отыскала (все лампочки в подъезде были выкручены) квартиру с нужным номером и позвонила. Дверь мне открыла Клава. В квартире среди советской нищеты и непритязательности быта слонялись бледные разновозрастные дети.

— А что у вас, атомная война в доме? Я такого разоренья давно не видела… — созналась я с порога.

— Так у нас же дом для многодетных… Горисполком специально выделил, — удивилась моему незнанию жизни Клава. — У нас квартиры давали тем, у кого не меньше восьми детей. Вот мой Вася покойный и говорил — рожай, Клава, восьмого, квартиру получим. У соседки Маши уже девять… А у Тони одиннадцать. На втором этаже вообще 12, а когда за всеми усмотришь… Вот дети во дворе слоняются и безобразят, — скороговоркой объясняла она.

Об этой поездке и панельной многоэтажке, заселённой семьями многодетных матерей, я рассказала своим коллегам.

— Так у тебя было горьковское — «хожденье в народ», — сформулировала знакомая редакторша с телевидения.

Я тогда работала в журналистике и на жизненный опыт и узость кругозора пожаловаться не могла, но увиденное всё-таки зацепило. Да и все последующие события показались мне поучительными и яркими штрихами незабываемого времени начала 90-х…

В общем, дачу мы всё-таки купили.

На большом участке, выделенном под садоводство, стояло около трёхсот домиков. Домики были разные — от маленького типового, как у нашей разливальщицы графинов, до трёхэтажных кирпичных коттеджей с подземными гаражами и саунами. На деньги партии, как известно, можно построить себе многое. Территорию под обкомовское садоводство выделили в хорошем месте на высоком холме, откуда открывался чудесный вид. Конечно, слуги народа отхватили себе лучшие места, но одного важного обстоятельства всё-таки не учли — в песчаных землях на возвышенности не было питьевой воды. И рытьё даже очень глубоких колодцев не приводило к нужному результату. Короче — чистой воды, этой живительной субстанции всего сущего на земле, в садоводстве на триста домиков не было.

Ситуация складывалась парадоксальная. Обкомовцы отстроили себе шикарные дома, облицевали лучшей чешской плиткой (другой тогда просто не завозили) кухни и сауны, но не подвели воды.

Правление долго заседало, и в центре садоводства было решено прорыть шестидесятиметровую скважину. Начали строить водопровод и даже провели трубы, но тут партийные деньги кончились, как кончилась и коммунистическая власть. На инженерные сооружения и насос для подачи воды финансов уже не хватало. Никто такого не ждал.

И в результате столь досадной оплошности и абсолютно непредвиденного хода исторических событий всё номенклатурное начальство стояло в километровой очереди с пустыми вёдрами у единственной водокачки в центре садоводства..

Зрелище это было ещё то. У колонки в знойные летние дни в длиннющей очереди то и дело вспыхивали ссоры — «а вас тут не стояло» и «этот не занимал», часто звучали перебранки из-за количества наливаемой воды, готовые перерасти в потасовки, а то и нешуточные кулачные бои. Номенклатурные работники оказались народом спесивым, злобным и обидчивым, а главное, совершенно не привыкшим к дефициту и очередям. Простояв около двух часов под палящим солнцем с тяжёлыми, заполненными драгоценной влагой канистрами, бывшие хозяева жизни тащились по пыльным дачным улицам к своим трёхэтажным замкам с подземными гаражами и саунами. И материли всё на свете…