— Вахту сдал! — говорил он прибежавшей на смену от другой внучки бабушке. — Порядок в танковых частях, правда, малыш?

Мой шестимесячный сын таращил младенчески-голубые глазёнки и улыбался беззубым ртом. С сыном мне повезло. Я была молода, всё куда-то рвалась и металась, всегда у меня находились дела поважнее и, честно говоря, смотря с сегодняшних позиций, совсем не занималась ребёнком.

— Твой бегает во дворе в одном ботинке, — звонила мне на работу встревоженная соседка.

Я срывалась с редакционной летучки и мчалась домой. Стоял зябкий и мокрый питерский октябрь.

— А где второй ботинок? — риторически восклицала я, увидев во дворе сына, бегающего с мальчишками в одном ботинке, на второй ноге у него был просто носок.

— Петька отобрал и забросил, — радостно кричал сын, продолжая свой бег.

Так он и рос. Честно говоря, так и пробегал всё своё детство с ключом на шее и в одном ботинке. А вырос замечательным — умным, добрым, ответственным и образованным человеком. Самым любимым мужчиной в моей жизни.

— Дети рождаются под звёздами, — сказала мне моя кузина в том давнем разговоре. — Воспитывай, не воспитывай… Всё одно. Вот мой пошёл в мужнину породу — и хоть кол на голове теши, не хочет учиться.

С учёбой сына у меня никогда не было никаких проблем. У Илюши была одна общая расхристанная тетрадь, служившая ему по всем предметам. Её с ужасом двумя пальцами извлекала из портфеля моя свекровь, приезжая с бабушкиными визитами.

Удивительное дело — отметки у него всегда были хорошие. По молодости и вечной своей включённости в совсем другие дела я никогда не заглядывала в его дневник, и так уверенная — с учёбой у него всё хорошо. Моя соседка Машка Петрова, сын которой учился с Ильёй в одном классе, пошла в школу сетовать на плохие оценки своего отпрыска.

— Уж и сижу с ним за уроками день и ночь, и репетитора нанимала, а всё двойки да тройки. А Анькин сын весь день во дворе носится, уроки практически не делает, а все контрольные на отлично.

— Ну что вы сравниваете с золотой головой Ильи, — вздохнула учительница.

Он и в эмиграции как-то быстро освоился, выучил язык, сдал экзамены на аттестат и поступил в университет на хорошую специальность.

— Мама, какие у тебя проблемы? — строго спрашивает он меня по телефону. — Ты опять не занимаешься немецким?

Я что-то жалко и правдательно бормочу. Мол, его сестра занимает у меня много времени, сижу, делаю с ней уроки, а толку никакого, оценки плохие… Сын по-взрослому грустно вздыхает. Ему уже 25. Я на двадцать лет старше.

— Потому что ты с ней слишком много возишься.

Он, кстати, и ходит на все родительские собрания, так как лучше всех в семье знает немецкий.

— И как у такой безалаберной матери вырос такой замечательный сын? — в сердцах воскликнула моя кузина.

— Сама не знаю, — честно созналась я.

На книжной ярмарке во Франкфурте, где я встретила многих друзей моей юности, ставших сегодня большими именитыми писателями (кто бы мог подумать об этом в нашей ветреной безалаберной юности), — я случайно получила ответ.

С писательницей Леной N мы столкнулись у стенда одного из питерских издательств и страшно обрадовались друг другу. Мы не виделись 13 лет. Эмиграция разнесла нас по разным странам и только по разрозненным публикациям и отрывкам из рецензий я могла догадываться о её судьбе. И вот она передо мной. После долгого щебетания — что ты? где ты? как ты? ну и?.. — Лена сказала:

— Слушай, а сын у меня вырос какой замечательный. Помнишь Мишку? Он же ровесник твоему Илье. Он у меня живёт в Израиле, учёный-лингвист, диссертацию защищает. Недавно ко мне со своей невестой приезжал, чудная девушка…

— И у меня замечательный. Но он программист.

— Ой, а я помню, как он у тебя в восемь лет сам курицу жарил. Достал из морозильника ногу, покосился на тебя, ты плотно на телефоне висела, налил в сковородку масла и жарил. Меня это так поразило. Такой самостоятельный.

— А как твой ездил через весь город к бабушке на дачу и возил ей молоко в бидончике…

И почему у нас такие удачные сыновья?

Лена знакомым мне ещё с юности жестом потёрла переносицу.

— Во-первых, мы жили в плотной интеллектуальной и творческой атмосфере, и она естественно на них влияла, даже если мы с обывательской точки зрения мало занимались детьми. Во-вторых, сами были, как ни скажи, личностями и вокруг нас были незаурядные люди… Что тоже значимо. А в-третьих, наверное, родив наших детей в юности, мы были ещё так молоды и не загрязнены душой… Души детей — выбирают родителей. А у нас ещё были чистые души.

Я долго думала над её словами, всё ворочалась ночью, а утром позвонила знакомой тележурналистке и попросила:

— Не приглашайте меня больше экспертом по воспитанию. Я в этом ничего не понимаю. Вот если что-нибудь о любви.

— А что ты понимаешь в любви? — быстро осведомилась она.

Я задумалась…

По иронии судьбы всю предыдущую неделю я просидела на редакционном телефоне, задавая читателям один и тот же набивший оскомину вопрос:

— Была ли в вашей жизни история, больше похожая на сказку?

Шла подготовка новогоднего номера «ЗОЛУШКА».

— Какие сказки! — восклицали читатели газеты, в основном собратья эмигранты. — Работы нет, языка не знаем, социала хватает только на неделю. И тут вы со своими глупостями.

— Но ведь Новый год, — уныло возражала я, — хочется чего-то волшебного.

— Хотеть-то хочется, — раздавалось с другого конца трубки. — А только где его взять?

Поднапрягшись, я всё-таки собрала пару-тройку забавных историй, но все они были из прошлой жизни. Получалось, что эмиграция к сказкам не располагала. Одни серые будни — хоть плачь.

Но жизнь, как известно, любопытная штука и имеет обыкновение преподносить свои назидательные уроки, когда их меньше всего ждешь.

Итак, всё по порядку.

Сижу я в кабинете Стаса Городулина (по законам жанра имена моих героев изменены). Этот человек, владелец концертного агентства, надумал организовать некое шоу. Куда собрал бы богатеньких немецких потомков Екатерины Великой и новых русских, которые в основном, как в том известном анекдоте, старые евреи. Хотя, как утверждает моя приятельница Аська, сейчас выросло новое поколение «новых русских» — «вот с такими зубами, когтями и молодых».

У Аськи вообще своеобразный критерий оценки личности всякого мужчины:

— Наличка у него есть? — строго спрашивает она, грациозно переступая на длинных каблучках и надув губки. — Налички нет? Тогда что ты с ним разговариваешь?

Стас сидит усталый и небритый и обречённо смотрит на остервенело звонящий телефон, такое впечатление, что телефон звонит и со снятой трубкой. До дня королевского бала осталось три дня. Ещё за месяц до старого Нового года русские газеты Берлина вышли с рекламой на целые полосы: «Королевский бал, сказка роскоши, изысканности, красоты. Волшебная ночь, театрализованное представление. Новогодняя лотерея, в которой вы можете выиграть автомобиль, изделия Фаберже, а также царские подарки!» И далее мелким шрифтом: «Стоимость билета — 500 марок».

Конечно же, такой бал не по карману нашему брату, как говорит Аська, эмигранту «нового розлива», он для тех, кто, говоря её же словами, «поднялся и хорошо стоит». Моя задача — взять у Стаса интервью и расписать всё дело так, чтоб народ валом повалил на «сказку роскоши, изысканности, красоты».

Стас сидит, набычившись, за огромным столом, заваленным бумагами, и, багровея, орёт что-то в телефонную трубку по-немецки, перемежая сочными русскими ругательствами.

— Без ножа режут, — разводит он руками, извиняясь передо мной за свою экспансию, — три бочки чёрной икры задержали на таможне. Жульё…

Где-то в дороге на подступах к шикарному залу, где будет проходить действо, едут, плавно покачиваясь, трёхметровые осётры и молочные поросята, сёмга и икорка, позвякивает в специальных ящиках русская водочка со слезой и отборные армянские коньяки. Всё будет приготовлено отличными поварами, уложено в серебряные блюда, украшено зеленью, полито затейливыми соусами и внесено в парадную залу с факелами. Что там ещё откушивали цари на своих пирах?